улыбающихся Марионеток через большой внутренний двор, в то время как водители выгружали из автомобилей их багаж. Они поднялись по пологой мраморной лестнице, которая заканчивалась перед величественными двойными дверями под навесом, поддерживаемым мраморными колоннами. Все это время Марионетки, полные благоговейного трепета, перешептывались между собой.

При их приближении двери распахнулись, и Марионетки, стараясь не отставать от Малкольма, вошли в Театр Пламени, где их встретил поток благоухающего тепла.

Даже Эмберлин подняла взгляд, чтобы оценить великолепие вокруг. Восхищение на мгновение прогнало холодную панику, которая не покидала ее с самого вокзала.

Стены, украшенные резными узорами из темного золота, сходились вверху идеальным куполом. Размеры самого фойе поражали воображение. В развешенных кругом канделябрах мерцало пламя свечей, а по периметру верхних этажей были расставлены новые электрические светильники. Казалось, в Парлиции с опаской относятся к электричеству и по-прежнему полагаются в основном на огонь, точно как и в Нью-Коре.

Шаги Марионеток по белому мраморному полу с черными прожилками эхом разносились по театру. Пораженные красотой фойе, они на мгновение забыли о навязанных им неестественных улыбках и чужеродных выражениях на лицах.

Отделанная золотом величественная лестница перед ними разделялась на две части. Взгляд Эмберлин скользнул вверх, по каждому ярусу, который поддерживали резные мраморные колонны и элегантные балясины. Потолок украшали блеклые фрески многовековой давности, петляющие между мерцающими люстрами. Свечи горели в старинных канделябрах, которые держали женские фигуры без голов, застывшие в вечной неподвижности. Эмберлин хотелось вырвать каждый подсвечник из их цепких рук и затоптать пламя своими красивыми туфельками. Она сглотнула и опустила взгляд в мраморный пол с прожилками. Дрожь, пробежавшая по ее позвоночнику, передалась на кончики пальцев.

Она потерпела неудачу и теперь оказалась заперта здесь, в еще одной сверкающей тюрьме.

– Ах, месье Мэнроу! – Фойе наполнил незнакомый голос с акцентом, почти как у Эсме, и у Эмберлин на мгновение защемило в груди. Он отвлек ее от подступающей паники, ото льда, который кристаллизовался в сердце, превращаясь в неприступные алмазы, и сковывал его так, словно хотел совсем остановить биение. Эмберлин повернула голову, чтобы найти обладателя голоса. Отголоски имени Малкольма до сих пор плясали эхом, разносящимся под огромным куполообразным потолком.

– Мадемуазель Фурнье! – Малькольм быстро подскочил к каменной лестнице и предложил руку управляющей театром, чтобы помочь ей спуститься. Женщина была воплощением мягкости и элегантности; ее волосы были уложены в темную корону. Оливковое платье на ней красиво переливалось, подчеркивая цвет ее смуглой кожи. Подхватив юбки одной рукой, она преодолела последние ступени, а потом снова опустила их и наклонилась, чтобы расцеловать Малкольма в обе щеки.

Эмберлин сглотнула, наблюдая за их обменом любезностями. Пара смотрела друг на друга со странной фамильярностью. Эмберлин стояла в толпе Марионеток, улыбалась, как и все остальные, и пыталась сохранять спокойствие, хотя мысли ее беспорядочно метались в голове.

– Вы припозднились, – ласково пожурила Малкольма мадемуазель Фурнье, смягчив свои слова улыбкой, а потом аккуратно подхватила его под локоть.

– Приношу свои извинения, мадемуазель, но, к сожалению, у нас произошел небольшой инцидент на вокзале. Нашей звездочке на минутку захотелось примерить роль дивы.

Малкольм повернулся к Эмберлин с веселым блеском во взгляде, и она почувствовала, как в глазах собираются слезы, несмотря на натянутую улыбку.

– Ох?

– Она упала в обморок. Лично я думаю, она надеялась, что красивый джентльмен из Парлиции подхватит ее в момент падения. Должно быть, она немного замечталась.

Парочка захихикала, и щеки Эмберлин покрылись смущенным румянцем.

– Ну же, Малкольм, – сказала мадемуазель Фурнье, когда ее смех стих, – представь меня своей труппе. Похоже, вы произвели настоящий фурор в Нью-Коре – хвалебные отзывы долетели даже до нас. Ты бы рассмеялся, увидев наши лица, Малкольм. Только подумай, наш Малкольм! Я с трудом могла поверить, что ты управляешь всем этим, но вот ты здесь, прямо у меня под носом. Скажи мне, кто-нибудь из Марионеток, которые помогли тебе прославиться здесь, в Театре Пламени, все еще танцует для тебя?

Эмберлин от неожиданности покачнулась. Она искоса посмотрела на Малкольма. Его взгляд стал немного напряженнее, но непринужденная улыбка даже не дрогнула.

Неужели были и другие Марионетки?

Эмберлин знала, что Малкольм привез Эсме в Нью-Кору из Парлиции. Но сестра никогда не рассказывала о том, что танцевала здесь. Никогда не упоминала родной дом и свою прошлую жизнь, сколько бы Эмберлин ни спрашивала, пытаясь понять, почему такой порочный человек пересек моря, почему ступил на тот же берег, где жила она сама? Почему их пути пересеклись, хотя он должен был находиться на другом конце света?

Эмберлин только предполагала, что Эсме была первой проклятой девушкой, – сестра отказывалась говорить о том, что случилось в Парлиции. Но значило ли это, что до них были и другие Марионетки, не только Эсме? Кем они были? Почему только Эсме пересекла океан вместе с Малкольмом? Неужели проклятие уничтожило и их тоже?

– К сожалению, нет, мадемуазель. После моей скромной танцевальной труппы они все перешли к более высоким вещам. – На этих словах мадемуазель Фурнье снова рассмеялась, и едва заметное напряжение на лице Малкольма испарилось. – Пойдемте, – проговорил он, быстро меняя тему. – Давайте представим вас официально.

Он махнул рукой, и они вдвоем приблизились к Марионеткам, которые машинально начали выстраиваться в линию. Эмберлин оказалась в самом центре; она наблюдала за мадемуазель Фурнье, которая явно не заметила, что ее вопрос смутил Малкольма. Они остановились в конце ряда, где стояла улыбающаяся Джиа в голубом дневном платье.

– Это Джиа, – произнес Малкольм. Джиа тут же присела в реверансе, и мадемуазель Фурнье разразилась смехом, похожим на переливы колокольчиков на ветру. У Эмберлин сжалось сердце, но она не почувствовала раздражения, как ожидала. Несмотря ни на что, Джиа заслуживала восхищения. Заслуживала танцевать для мадемуазель Фурнье, на новой сцене в одном из самых красивых городов мира.

Когда-то давно о таком мечтали все они.

– Какая прелесть! – воскликнула мадемуазель Фурнье. Малькольм провел ее вдоль ряда, представляя каждую Марионетку по очереди.

– Ида, Мириам, Анушка и Грейс, наша новенькая, – представил их Малкольм и быстро прошел мимо Грейс, пока мадемуазель Фурнье не заметила, как напряглись ее плечи, а на глаза навернулись слезы. Он остановился перед Эмберлин. – А это Эмберлин, наша главная звезда.

Не растеряв своего обаяния, Малкольм протянул руку и поправил локоны Эмберлин. Она стояла неподвижно, отказываясь даже моргать, чтобы не показать, насколько ей неприятно его прикосновение.

– Ах, принцесса Нью-Коры, да? Должна сказать, я думала, что только мы, парлицианцы, обладаем такой красотой, как у вас. Чудесно. Поистине восхитительно!

Малкольм наконец убрал руку, и Эмберлин склонила голову в знак благодарности хотя