Марионетки задвигались, окружая Эмберлин. Она повернулась и выгнула спину дугой, снова обратив лицо к потолочным балкам. Она наконец-то выследила его. Молча умоляла о еще одном мимолетном взгляде, о том, чтобы хоть мельком увидеть незнакомую фигуру на стропилах, пока ее тело тянули и крутили, а голову поворачивали из стороны в сторону. Ее спина выгнулась, руки вытянулись, голова, наконец, запрокинулась вверх, и… вот она! Фигура юноши, скрытого во тьме!

Но внезапно он пошевелился – понял, что его заметили. Он вырвался из своего загипнотизированного состояния и тут же растворился в тени. Тяжесть его взгляда рассеялась, и Эмберлин почувствовала себя невесомой, легкой и… опустошенной. Как будто ей чего-то не хватало.

Как только Марионетки приблизились к тому моменту, когда обычно появлялся теневой юноша, с которым Эмберлин танцевала в Нью-Коре, проклятие отпустило ее. Малкольм освободил ее. Она стояла в центре сцены, ее грудь тяжело вздымалась, а взгляд мгновенно метнулся вверх. Она снова сосредоточенно искала тот силуэт, словно кошка, охотящаяся за мышью. Но тут мадемуазель Фурнье встала, захлопав так громко, будто собрался полный зал зрителей, и Эмберлин пришлось неохотно отвернуться от пустых стропил.

– Невероятно! Совершенно невероятно! – воскликнула мадемуазель Фурнье и устремилась на сцену. Она приблизилась к Эмберлин, схватила ее за локти и, развернув вполоборота, пристально посмотрела в глаза. – Вы – воплощение мечты руководителя театра, – задумчиво вздохнула она.

Сердце Эмберлин сжалось. Она склонила голову в поклоне, продолжая улыбаться.

– Спасибо, мадемуазель, – сказала она хриплым голосом.

Услышав шаги Малкольма позади, Эмберлин мгновенно отступила в сторону.

Мадемуазель Фурнье повернулась к нему и раскрыла объятия.

– Ах, Малкольм, какая у тебя потрясающая труппа. Я бесконечно рада, что пригласила вас сюда. А знаешь ли ты, что я узнала о вас только потому, что кто-то подложил мне на стол вырезку из газеты, где была рецензия на одно из ваших представлений в Нью-Коре? Никто не знает, кто именно это сделал! Судьба, не иначе. Мой ангел-хранитель вернул тебя ко мне.

Малкольм усмехнулся:

– Ох, не знаю, не знаю…

– Но скажи мне, Малкольм, что именно ты планируешь представить моим зрителям? Все готово?

Воздух между мадемуазель Фурнье и Малкольмом внезапно накалился. Его взгляд ожесточился, и он склонил голову набок, глядя на нее. Через мгновение мадемуазель Фурнье уловила его реакцию и поспешила успокоить:

– Прошу прощения, я совсем не хотела, чтобы это прозвучало так, будто я сомневаюсь в твоем мастерстве. – Нервный смешок слетел с ее губ. – Естественно, я полностью тебе доверяю – после такой-то невероятной демонстрации. Но мне нужно обновить баннеры снаружи.

Эмберлин едва не поперхнулась, наблюдая за их обменом репликами. Она понимала, что делает Малкольм – склоняет чашу весов в свою пользу, притворяясь оскорбленным, хотя мадемуазель Фурнье задала ему простой вопрос.

Малкольм выпрямился, расправив плечи, и фыркнул, как будто оказывал ей большую услугу, позволяя разговору развиваться дальше. Он обеими руками вцепился в лацканы пиджака.

– Мадемуазель, при условии вашего одобрения… – он сделал ударение на слове «вашего», и мадемуазель Фурнье подарила ему застенчивую улыбку. – Мы представим нашу ранее невиданную постановку под названием «Фауст».

Мадемуазель Фурнье тихонько ахнула в восхищении. Эмберлин никак не отреагировала. Хотя она тоже впервые слышала об этом. Но Марионеткам и не нужно было ничего знать. Малкольм придумывал новые движения втайне ото всех, уединившись во мраке своей комнаты, и ему хватало всего одной-двух репетиций с живыми куклами, чтобы убедиться в своей гениальности. Потом Марионетки исполняли его танец перед многотысячной публикой так, словно репетировали сотни раз.

– Конечно, конечно! Я хорошо знаю эту историю, замечательный выбор. А вы? – Мадемуазель Фурнье улыбнулась Эмберлин. – Вы будете играть главную роль, не так ли?

Эмберлин на мгновение заколебалась, но, встретившись взглядом с Малкольмом, увидела его короткий кивок.

– Да, – ответила она, и улыбка мадемуазель Фурнье стала еще шире.

– Ох, это будет величайшее шоу в жизни! Каждый житель Парлиции будет драться с собственными друзьями, лишь бы заполучить билет. – Мадемуазель Фурнье вздохнула, потянулась и сжала руку Эмберлин. – Вы ведь придете ко мне, если что-нибудь понадобится, правда? Что угодно? Я должна быть уверена, что артисты в моем театре ни в чем не нуждаются.

Мадемуазель Фурнье не отпускала ее, пока Эмберлин не кивнула, соглашаясь. Она заставила себя улыбнуться, хотя единственное, чего ей хотелось, – это снова взглянуть на стропила. И все же она не сводила глаз с мадемуазель Фурнье, пока та не отвернулась и не начала обсуждать декорации и костюмы, просматривая письмо, которое Малкольм прислал перед их приездом, в котором подробно описал их пожелания.

Эмберлин отошла в сторону, но не присоединилась к своим сестрам, которые, сбившись в кучку, наблюдали за оживленной дискуссией между управляющей театра и Кукловодом. Эмберлин встала подальше ото всех и снова посмотрела на стропила, желая еще раз увидеть тень. Ее сердце затрепетало при мысли о том, что она может там найти, а тело отяжелело от страха, медленно пробирающего до самых костей.

Но она больше не чувствовала на себе пристальный взгляд. Он исчез – ушел, как только Эмберлин поймала его за подглядыванием.

Она обхватила себя руками. Мысли роились у нее в голове, точно в пчелином улье.

Та же тень, что наблюдала сейчас за ее танцем, видела ее и той ночью, перед дверью в комнату Малкольма. И, похоже, была очень заинтересована в ней.

Эмберлин должна выяснить, что за парень ее преследовал и чего он хотел. Казалось, в этом месте все-таки обитали призраки, и она не могла рисковать снова приходить к Малкольму, когда странный силуэт следил за каждым ее шагом.

Глава XII. Роковая иллюзия

Каждую следующую ночь ее терзали беспокойные сновидения, а часы бодрствования были полны неотвратимых кошмаров. Днем Эмберлин танцевала в пустом театре, находясь в теле, ей не принадлежавшем, – и только глаза подчинялись ей, чтобы все изучать и оценивать ситуацию. С нее снимали мерки, ощупывали и тыкали множеством иголок, пока швея, не желавшая встречаться с ней взглядом, примеряла на Эмберлин костюм из «Фауста».

Для нее подготовили элегантное платье нежно-голубого цвета с белой шелковой накидкой, которая развевалась у нее за спиной, словно шепот морозного дыхания. Для тех сестер, которым предстояло воплотить собой дьявола, были сшиты платья из черно-красного тюля, а для тех, кто играл обычных людей, – из поразительной пурпурно-синей бархатной парчи. Работники в ускоренном темпе строили декорации для представления, и адский стук молотков и