Ненавижу этого психопата и его сраные игры!

– Ты должна отвечать, когда я спрашиваю, – шипит он, обхватывая моё лицо и разворачивая к себе. Его пальцы впиваются в мои щёки, причиняя лёгкую боль. – Что я говорил тебе?

– Чтобы… – с трудом выговариваю я, – не надевала… шорты…

– И что ты сделала?

Пру минут назад мы целовались, как сумасшедшие, а теперь он вертит мной, как вещью и допрашивает из-за глупости. Он безумен, а я вляпалась… Тут не помогут молитвы даже десятку колен моих предков.

– Что ты сделала, Куколка? – Его дыхание опаляет мои кровоточащие припухшие губы.

– Надела шорты.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не съязвить. Злость внутри борется со страхом, и последний пока выигрывает…

– Плохая девочка, – Ворон слизывает мою кровь. – А плохих девочек наказывают… И что нам делать? Может, засунуть рукоять моего ножа тебе во влагалище?

«В жопу его себе засунь», – хочется ответить яростной версии меня. Однако запуганная версия вынуждает дрожать и заикаться:

– П-прости…

– Поздновато ты спохватилась, – хмыкает Ворон.

– П-пожалуйста…

– И что же тогда с тобой сделать?

Вариант «отпустить» вертится на языке, но маньяк его явно не примет.

– Отсосёшь мне?

Я втягиваю воздух, пропахший лесом и кровью. Очень хочется верить, что слух меня подвёл, а Ворон произнёс другое. Но логика подсказывает, минет – это не самое жёсткое, что мог предложить мерзкий психопат.

Его лоб прижимается к моему, а он снова смеётся, его пальцы ерошат мне волосы.

– Ты такая забавная, моя сладкая Куколка! Твоё перекошенное личико – просто нечто!

Если бы была одна вещь, о которой я могла попросить предков, я бы попросила огромный булыжник, который приземлился бы прямо на тупую рожу Ворона!

– Но в следующий раз, если ты не послушаешь, я трахну твой рот. Ты поняла?

– Да…

– Не подходит. Прошлый раз ты ответила так же, но урок не усвоен… Думаешь, мне уже стоит засунуть свой член тебе за щеку? Или ты всё же хочешь познакомиться с моими ножами? Один из них – милая игрушка, он поместится в твоей попке, а вот второй… Я разделал им не одну тушу, его лезвие помнит вкус крови, а его рукоять может запомнить вкус твоей вагины.

Ладно, это жутко. И мерзко. И потому я трясусь ещё сильнее, когда уступаю ему:

– Я больше не надену шорты, и я буду очень послушной Куколкой, пожалуйста, прости меня.

– Вот так, умница, – Ворон поглаживает меня по макушке, – ты так мило заталкивала свой язычок в мой рот, что просто невозможно сегодня на тебя злиться.

Я вспыхиваю от смущения. Отголоски похоти ещё остаются где-то глубоко внутри, и меня ужасно раздражает это и то, что мне начинает нравиться ходить по острию лезвия своего кукловода…

***

День идёт в неспешном темпе, а я большую его часть провожу в размышлениях. О Вороне, о других людях в масках черепов и о том, что случилось с Хильде, когда она пропала почти двадцать один год назад… Последнее интригует и пугает одновременно, а ещё внутри меня зарождается почти детская обида из-за того, что тётя ни разу не рассказывала о таком, хотя, очевидно, это весьма значимая часть жизни. Однако я достаточно разумна, чтобы понять, что некоторые вещи человек не хочет вспоминать.

Последнее и вынуждает меня молчать. Но к вечеру, когда Хильде уже начинает собираться на работу, а нервозность из-за скорой встречи с Вороном нарастает, я убеждаю себя, что обязана спросить. Вдруг это как-то поможет мне? Вдруг всё связано?

Тётя проходит совсем рядом, оставляя за собой шлейф свеженанесённого парфюма.

– У меня вопрос… – решаюсь начать я. – Ты только не удивляйся, это важно.

– Ого! – хмыкает она, размешивая сахар в кружке, судя по звуку. – Ну давай.

– В общем, ты помнишь, в год моего рождения завеса на границе пала и…

Слышится звон. Он прерывает мои слова. Я не вижу, что случилось, но подозреваю, что чайная ложка упала на пол.

– Хильде?

– Всё нормально, Мия, – отвечает она. Но её прерывистое дыхание говорит о другом. – Просто, ты застала меня врасплох.

Тётя издаёт смешок, больше для моего ободрения, ситуация её едва ли забавляет. Она молчит, я тоже. И могу лишь догадываться, что происходит: шум воды – Хильде моет ложку, стук дна кружки о столешницу – делает глоток кофе. Тишина начинает напрягать меня, и я ёрзаю на стуле, виновато опустив голову и жуя печенье с шоколадной крошкой. Переспросить не решаюсь, а объяснений уже не жду. Тем не менее тётя подаёт голос:

– Обскурация памяти. У меня обскурация памяти, как и у тебя, Мия, но… Отличие моей в том, что она скрывает всё не только от внешних наблюдателей, но и от меня самой. Что-то случилось, когда я пропала, там был… Ох! – восклицает вдруг Хильде. – Проклятая мигрень… Давай поговорим потом, мне пора на работу.

Угуканье выходит негромким, в отличие от раската грома снаружи. Я же вновь погружаюсь в свои мысли, в том числе о том, что и у моей тёти есть обскурация памяти. Если предположение верно (в чём я не сомневаюсь) со мной это сделал Ворон, а Хильде… Может, с ней тоже это сделал кто-то? Кто-то с красными глазами…

По окнам стучат тяжёлые капли дождя. Тётя спешит на работу, а мне остаётся очередной вечер в ожидании Ворона. Он придёт. Сомнений в этом нет. Он всегда приходит. И пока не пропустил ни одной ночи, с тех пор как заявил, что отныне я его игрушка…

Воображение рисует его лицо, его хищный оскал и ухмылку, а ещё его язык с пирсингом, которым он слизывал кровь и который заснул в мой рот…

Я сижу внизу довольно долго, вслушиваясь в слова диктора, а затем поднимаюсь в спальню, переодеваюсь в пижаму и… Стягиваю шорты. Как Ворон и приказал. Желания лишний раз злить его нет, потому стоит подчиниться его бредовым распоряжениям.

Оставшись в футболке, я заползаю под одеяло и слушаю дождь. Он дирижирует оркестром воды, а она бьёт по крыше, по окнам, по земле, создавая мелодии. Иногда, словно барабан, гремит гром вдали, придавая музыке тревожные ноты.

Время становится зыбким, оно утаскивает прямиком в вязкое ожидание. Внутри нарастает напряжение, оно натягивается скрипичной струной, готовой лопнуть, едва её