слушать, — твёрдо сказала графиня, пока молчание затянулось и она решила воспользоваться ситуацией и самой всё разъяснить. — С этой минуты ни одна монета, принадлежащая роду Эрдман не будет тратиться на ваши нужды. Более того, я больше не буду заниматься вашими делами — ни хозяйственными, ни рабочими. Советую вам нанять хорошего управляющего, чтобы он вёл ваши дела, но на мою поддержку можете больше не рассчитывать. Это касается и Верины. У неё есть супруг, который обязан обеспечить её всем необходимым.

— Ах ты мерзавка! — вскочил на ноги взъярённый барон. — Ты как с отцом смеешь разговаривать? Возгордилась? Кем себя возомнила, неблагодарная дрянь?! Я дал тебе эту жизнь, еду и кров, одежду, ты у меня в шелках купалась, родительской заботе и любви, а сейчас… Да если бы не я, не была бы ты графиней, Верина была бы на твоём месте, а я позаботился, никто ж вдову, не способную детей рожать, замуж не хотел!

Что-то внутри сжалось, отозвалось болезненно. Мысль о её не рождённых детях отозвалась колющей болью где-то под рёбрами, графиня с трудом сдержала слёзы. Её родители только и могли, что напоминать о больном — намеренно или нет, уже не важно. У неё не было счастливых воспоминаний связанных с ними.

— Да, я графиня, — слегка дрогнувшим голосом сказала Альфидия, продолжая сидеть с прямой ровной спиной. — И требую уважение в моём доме. Я многое сделала для вас и ни разу не получила благодарности. Я даже знаю, стоит попасть мне в беду, вы будите первыми, кто вонзит нож в спину.

— Фида! — воскликнула баронесса, прижимая руки ко рту. — Как ты смеешь говорить такое? Неблагодарная девчонка! Как не умела ничего ценить, так и не научилась! Где твоё почтение и уважение к родителям? Так ли мы тебя воспитывали?

— Почтение и уважение к вам ищите у Верины, — холодно подчеркнула графиня.

— А ну немедленно закрой свой рот! С чего такая смелость? — барон обогнул разделяющий их столик и навис над дочерью. — Ты что, думаешь, я буду подобное терпеть? Я тебя, неблагодарная дрянь, перевоспитаю!

Альфидия не успела удивиться, она почти забыла, что отец уже осмеливался поднимать на неё руку, хотя не был склонен к физическому насилию. Щёку обожгла боль, а комнату наполнил свистящий хлопок. Голова графини мотнулась в сторону, челюсть щёлкнула и она почувствовала, как во рту появился металлический привкус. На глаза навернулись слёзы, сердце испуганно забилось в груди. И она вспомнила, что эти двадцать лет была никем, что любой по своему желанию мог поднять на неё руку, сделать всё, что захочет. Альфидия прижала к щеке руку, сжавшись и зажмурившись, будто ожидая более грубых и сильных ударов.

Она одна, беспомощна и беззащитна, никто не поможет, остаётся только терпеть и подчиняться.

Альфидия ведь только начала забывать это чувство, этот испуг, это въевшееся под кожу беспокойство. И чувство страха, что в любой момент может прийти боль.

— Я буду милосердным и сделаю вид, что не слышал твоих наглых речей, — возмущался над ней барон, уперев руки в бока. — Ты сделаешь, как я сказал! И даже более этого!

Договорить он не успел, графиня только услышала странный охающий звук, удар и что-то хрустнуло, а затем барон закричал. Закричал громко от боли. Альфидия знала эти болезненные крики, слышала, как с другими осуждёнными обращались, как они выли и рыдали.

Графиня открыла глаза, чтобы узнать происходящее, но обзор ей загородил Калистен, склонившийся над ней, осторожно дотрагивающийся до её щеки.

Графиня удивлённо приоткрыла рот, совершенно не ожидая увидеть мужа перед собой. В какой момент он оказался здесь?

— Болит? — взволнованно спросил граф, осторожно поглаживая кожу возле удара, но не прикасаясь там, где всё ещё пульсировала боль. Его взгляд был полон беспокойства.

— Что же вы наделали? — заверещала вскочившая на ноги баронесса.

— Лекаря, лекаря, я умираю! — гундосил где-то рядом голос отца.

Альфидия попыталась заглянуть за мужа, чтобы понять, что там происходит, но Калистен преградил ей взор, сместившись в сторону и, слегка сжав её подбородок, повернул лицо жены к себе.

— Я сломал ему руку, Альфи, и возможно, нос, — сказал спокойным голосом Калистен. — Тебе не надо на это смотреть. Любой, кто причинит тебе хоть малейший вред, поплатится своей жизнью. Я оставил его в живых только потому, что он твой отец. Но в следующий раз я не буду милосердным. Потому что следующего раза не должно существовать.

— Калис… — нервно выдохнула графиня, протянув к нему руку.

— Ты моя женщина, Альфи, — Калистен ласково подставился под её руку, прижавшись своей щекой к её ладони. — Истинная графиня Эрдман. Здесь у нас на севере суровые законы и традиции. Помни, ты — моя жена. Я за тебя ни на миг не усомнившись, подниму меч. Ты всегда будешь в безопасности.

Альфидия поджала губы, но они дрожали, слёзы побежали по щекам.

И она почувствовала себя в безопасности. Да, никто и никогда ничего не сделает ей. Эта душившая её тюрьма вдруг показалась просто страшным сном и кошмаром. Словно не могло существовать тех страшных двадцати лет в действительности, потому что с ней был Калистен.

— Спасибо, — через тихий всхлип выдохнула Альфидия, не в силах описать, как много для неё это значит и сама потянулась к нему, неуклюже клюнув в губы.

Граф шумно вздохнул, прикрыв глаза, но когда открыл их, смотрел решительно.

— Иди, позаботься о себе, я разберусь с твоими родителями и приду к тебе, — мягко сказал Калистен, помогая жене встать и развернул её ко входу, шепнув ей в макушку и как любил делать уже много раз за последние дни, поцеловал в темечко. — Только не смотри.

Альфидия видела ужасы и пострашнее, чем мужчина со сломанным носом и рукой. Крики матери и стоны отца не вызвали ничего в её душе. Но Калистен не хочет, чтобы она смотрела, поэтому графиня не будет. Она послушно закрыла за собой дверь и правилась к ней спиной, глубоко вдохнула, крепко сжав губы, чтобы счастливо не улыбнуться. Это сейчас бы выглядело неуместно.

— Как ты смеешь… — услышала Альфидия скулящий голос отца, — я отец Фиды, я твой зять…

Послышался резкий шум, что-то упало.

— Ты забываешься, барон, — от такого голоса Калистена даже у неё мурашки побежали по спине. — Альфидия моя жена и ты не имеешь никакого права поднимать на неё руку

— Она моя дочь! — нервно воскликнул Кетле.

— Я повторю: ты не имеешь права к ней прикасаться! Я мог отрубить тебе руку за пощёчину, но наслаждайся моей добротой. Я дарю её тебе только один раз. Тебя