колени, спешил на каждый ее зов и старался не отдаляться от нее даже на волосок, поднимая, когда надобно, или же опуская взор. Днем он с величайшим усердием прислуживал ей, а вечерами стоял подле нее со светильником. Принцесса была весьма довольна новым слугой. Когда те она приказывала О Лою петь, то голос его наполнял весь дом и разносился по ближним и дальним пределам: В одной из песен он шутил с ветром:

Откуда, ветер, ты летишь?

      В забытые века

Ты из пещеры вылетал —

      из темного мешка.

В цветущем ты играл саду,

      качался на луче:

Ты, как никто, умеешь гнать

      ладьи и облака.

Влетишь в окно — и нам легко,

      как древле — Хуан-ди{164}.

Нас, как Сян-вана посетишь{165} —

      душа поет в груди.

Развей же девичью печаль,

      веселье разбуди.

В другой — заигрывал с луной:

Луна, о яшмовый поднос!

Как ты изменчива, луна.

Глядишь на запад, на восток,

То ты ущербна, то — полна.

Берешь у солнца яркий свет.

Плывешь в небесной вышине,

      прекрасна и нежна.

Тебе, земле и небесам

      навечно жизнь дана.

Неужто можешь ты остыть,

      о светлая луна?

Голос его разливался, наполняя все и вся; он поддерживал диких гусей в небесах и пронзал рыб в океане, будто нанизывая их на бечеву.

Тем временем сердечное увлечение принцессы выросло в сильнейшую страсть, так что месяца три или четыре спустя она вконец извелась тайным любовным недугом. Служанки и слуги сбивались с ног, угождая ее прихотям, и засыпали как мертвые, едва наступал вечер. Однажды среди ночи позвала их принцесса, но они не услышали зова; один Ха О Лой явился в ее покои. И тут принцесса, не совладав со своими чувствами, сказала:

— Вот что сделал со мной твой голос. Источила меня любовная хворь. Теперь мне и жизнь не в жизнь без тебя. Едва ты запел в моем саду, ветер примчался и замер, облака опустились пониже, только чтобы послушать твою песню. Ежели сама природа полюбила тебя, то как же быть мне, смертной? Что мне до твоего рода: высокий он или низкий, все равно, пусть соединятся цитра и гусли, пусть будет сломлена потаенная орхидея! И не надобно мне иного целителя моей болезни, кроме тебя.

О Лой стал было отказываться, но принцесса воскликнула в нетерпении:

— О! До чего же ты неразумен! Да и что может быть прекрасней сочетания неземного голоса и несравненной красоты? Так не заставляй Нас попусту тратить слова и упрямством своим не отнимай надежду на исцеление!

Наконец О Лой согласился, и в тот же миг они кинулись друг другу в объятия. Позабыли обо всем на свете, отринули все тревоги и все сожаленья.

Болезнь принцессы вскоре пошла на убыль, но любовь ее к О Лою становилась день ото дня все неистовей, точно подгоняемая бичом. Ничего ей не было жаль для возлюбленного, и она решила отдать ему все свои земли.

— У меня ведь никогда не было крыши над головой, — сказал О Лой госпоже. — Ныне я встретил вас, прекрасную, словно фея, и нет теперь человека счастливей меня. Для чего недостойному рабу поля и усадьбы, для чего жемчуга, каменья и золото? Подарите мне, если можно, шапку, в которой вы являетесь ко двору. Она будет мне и памятью и утешеньем до самого смертного часа?

Эту шапку, украшенную золотом и яшмой, в знак великой своей милости подарил принцессе покойный государь. И вот госпожа без сожаления отдает ее своему возлюбленному!

О Лой же, заполучив драгоценную шапку, вернулся потихоньку в столицу, надел ее и пришел во дворец. Король обрадовался и тотчас послал за принцессой. О Лою он приказал стать поблизости.

— Знаешь ты этого человека? — спросил государь у принцессы.

И принцесса ощутила великий стыд и раскаянье.

С тех пор О Лой прослыл искуснейшим певцом во всем королевстве. Сам он сложил об этом случае такие стихи на просторечье{166}:

Хитро обличье изменив, прикинулся слугой

И все удачно совершил искуснейший

                   О Лой.

Девицы из знатных семейств распевали язвительную песню об О Лое.

Болтун с лицом черней золы,

      всегда несущий вздор,

Приличных недостоин слов,

      хула ему, позор!

К высокородной он проник

      бесчестно, словно вор.

Что ж! Пусть они поносили О Лоя за его обличье, зато не было среди них ни одной, которая не прельстилась бы его голосом и не домогалась бы его любви. А он привораживал их своим пением, прелюбодействовал с ними, и все сходило ему с рук. Даже когда бесчестил он дочерей вельмож и сановников, последние, помня о назначенной королем вире, не смели на него посягнуть.

Наконец он сошелся с дочерью самого Минь Уи — сиятельного и могущественного князя. Князь схватил О Лоя, однако торопиться с казнью не стал. Наутро он явился к государю, преклонил перед ним колена и сказал:

— Этой ночью О Лой проник в дом к слуге Величества. В темноте мудрено узнать человека, и я убил его, не ведая, кто он. Прошу Величество назначить, сколько связок монет я должен положить в казну.

Король, полагая, что О Лой уже мертв, отвечал:

— Полно, здесь ведь не было умысла.

Государь не учинил Минь Уи ни суда, ни допроса, ибо князь приходился роднею его супруге.

Тогда Минь Уи, воротившись домой, схватил тяжелую палку и стал избивать О Лоя, желая забить его насмерть, но тот никак не умирал. Тогда князь взял вытесанный из бревна пест и принялся молотить им пленника.

Прежде чем испустить дух, О Лой произнес на просторечье такие стихи:

И жизнь и смерть — в руках судьбы,

      но как судьбу прозреть?

Учись же доблести мужской

      и не склоняйся впредь.

Я, как усладу, боль приму.

      За песнь и красоту

Готов страдать и умереть.

Затем он сказал:

— Давным-давно Люй Дун-бинь предостерег меня: «Обретая приятный голос и красоту, человек столько же в ином и утрачивает». Ныне постиг я истину этих слов…

Из поздних добавлений

Рассказ о За Тхоа Выонге{167}

В стародавние