черепичной крыше, меж изразцов, есть щели. Летим туда и спрячемся, и сколько бы огонь ни бушевал, мы будем в безопасности.

Так они и сделали и, само собой, остались невредимы. Однако много времени не прошло, а они снова слышат голос хозяина. Призывает он слугу и говорит:

— Нет, их, как видно, обычным дымом не выкуришь. Ты возьми листья соана, свежую рыбу и панцирь речной черепахи и подожги все это вместе.

И вот клубы дыма поплыли по дому, проникая во все дыры и щели. У обоих комаров глаза от дыма распухли, словно наливные яблоки; не раз и не два побратимы чуть было не сделались добычею муравьев.

Полевой комар запинаясь спросил Домашнего:

— Как же теперь быть? Ничего не придумаем, то и выйдет, что мы, едва наполнив чрево, потеряем бессмертье души, и вы станете тварью бесчеловечной, а я — безвольной.

Домашний комар перепугался насмерть, от ужаса он даже бредил, однако собрал все же последние силы и вместе с Полевым комаром отправился на поиски свиного хлева, чтобы хоть там укрыться.

Глаза их были столь сильно изъедены дымом, что побратимы ничего толком не видели и даже два раза по ошибке залетали в паутину, из которой едва освободились. Лишь спустя час отыскали они место, где можно было спокойно присесть; теперь дурные запахи хлева нисколько их не смущали.

Внезапно с крыши сорвалась целая стая летучих мышей и закружилась над двором. Всех комариных родственников, которые, спасаясь от ядовитого дыма, вылетели из дома на воздух, постигла презлая участь, и стали они песчинками, светящимися во мраке{172}.

Полевой комар затрепетал от страха и впал в беспамятство, продолжавшееся более часа.

Когда он очнулся, огонь уже угас, дым рассеялся, а летучие мыши вернулись в свое жилище. Не медля более ни минуты, простился он с братом, захлопал крыльями и улетел восвояси.

Окончательно придя в себя и исцелившись, написал он письмо и со своим соседом москитом отправил его Домашнему комару. В письме было сказано:

О многочтимый старший брат!

Неужто кровью нежных щек поныне сыты вы с тех пор?

Неужто дым не отлетел от ваших воспаленных глаз?

Осмелюсь думать, что не нам, чьи пращуры — из Бао-ха{173},

В атласе щеголять, в парче.

Мы слабы и легки, как пух, дрожащий в солнечных лучах.

Для нас ведь и пылинка — твердь, нам опояской — волосок.

А вы, живущие в домах, вы роем демонов ночных

Являетесь из темноты, едва светильник погася́т,

Как радостно поете вы, кружитесь в комнате пустой;

К постели девичьей тайком за тонкий полог проскользнув,

Вы свежую сосете кровь.

Но если станут вас в ночи выкуривать, тогда — беда:

Кому не выест очи дым, того огонь (о, душегуб!)

Испепелит,

А если кто-нибудь из вас днем промышлять рискнет — того

Прихлопнут, если не рукой, так опахалом, — смерть одна.

Сравню ли ваш удел с моим?

Как буйвол ни мотай башкой — меня рогами не достать,

Как ни маши хвостом коза — меня не сгонишь со спины.

Пускай тростинка подгнила — в ней может схорониться мой

Нетленный дух.

Хоть лотосовый лист и мал, я в нем убежище найду.

Комар Домашний! Старший брат!

Коль не послушаете нас, беда случится невзначай:

Мелькнете искоркой в огне, миг — и рассеетесь дымком.

Пора одуматься, мой брат!..

Читая это письмо, Домашний комар чувствовал себя вконец пристыженным.

Нравоучение мужа с южных гор. Полевой комар всего лишь мелкая тварь, однако изъясняется весьма достойно, а главное — справедливо, осуждает опасный путь со всей очевидностью. Не постигший глубоко смысла жизни не мог бы написать подобного. Должно быть, осененный благодатью Сын Неба по влечению души сочинил это, дабы не только власть предержащие извлекли для себя должный урок, но и любящие водить с ними корыстную дружбу стали бы осмотрительней да разборчивей.

Поистине, каждое движение кисти полно здесь глубокого смысла.

Дивная любовь в краю Хоа-куок

В горной долине Шон-ла, что в округе Хынг-хоа, жил юноша по имени Тю Шинь{174}, сирота с самого своего рождения. Дядя, младший брат отца, приютил мальчика у себя в доме, а когда исполнилось Шиню восемь лет, определил его в школу. Наделенный острым умом от природы, Шинь был, однако же, сверх меры ленив, и, хотя дядюшка его прозябал в величайшей бедности, племянник, бывало, и перстами не пошевелит, чтобы помочь ему. По утрам он ходил в школу, а вечерами нежился в безделье и праздности: больше ни о чем он и думать не желал.

Юные дни быстротечны; Тю Шиню исполнилось уже девятнадцать лет, а он даже не заметил, как пролетели годы. Меж тем скаредной тетке давно надоело кормить Тю Шиня задаром, и как-то однажды, когда муж по какому-то делу уехал из дома, достались племяннику на ужин и завтрак только чистая чашка да пустой котелок; вдобавок тетка набросилась на него с упреками и бранью. Не говоря ей худого слова, Тю Шинь собрал свои книги и воротился в родительский дом.

С той поры, как отец и мать Тю Шиня покинули этот мир, в доме их никто не жил, и он стоял заколоченный и заброшенный вот уже двадцатый год. Пол в нем порос травою и мхом, а у порога торчал колючий кустарник. Кроме старой скамьи, лежанки да куска изодранной циновки, в доме ничего не оказалось. Тю Шинь сложил на скамью свои книги и прилег на лежанку. В сердце его не было ни обиды, ни гнева, лицо хранило спокойствие.

Когда дядя вернулся домой, жена, не жалея слов, принялась всячески чернить и хулить племянника. Дядя же, хотя и понял, отчего Тю Шинь ушел из дому, спорить с нею не стал, а только воскликнул в притворном гневе:

— Твоя правда! Да и кто захочет кормить и обихаживать такого бездельника? И не подумаю звать его обратно, сам приползет к порогу! — А после спросил жену: — Давно ли ушел племянник?

— Вот уже третий день, — отвечала жена.

Не сказав ей больше ни слова, дядюшка покончил с ужином, улегся в постель и сделал вид, что заснул. Дождавшись полуночи, он встал потихоньку с постели и отнес Тю Шиню немного денег и рису. Отдавая все это племяннику, он сказал ему:

— Повремени денек-другой, женина злость уляжется, и