Каэл тихо сказал:

— Дом точно стал домом.

— Слишком шумным.

— Зато не тихим.

Я посмотрела на детскую комнату, где на столе лежала дощечка прежней Лиары, а у окна цвели упрямые капризные цветы Эйры.

— Да, — сказала я. — Не тихим.

В тот вечер я впервые не вернулась в Башню избранницы.

Не потому, что отказалась от Шпиля. Не потому, что выбрала один дом против другого. Просто Дом Велисс открыл еще одну комнату — небольшую, с матовыми окнами, старым столом и узкой кроватью. На подоконнике лежало свежее зеленое яблоко.

Нара принесла одеяло.

Арвен — отвар, который оказался почти терпимым.

Селена — стопку писем Марианы, но тут же унесла обратно, когда увидела мой взгляд.

Тавен — пирожок, тайно, в салфетке.

Каэл — ничего.

Он просто постучал в открытую дверь и спросил:

— Спокойной ночи?

— Спокойной.

— Я буду в Шпиле.

— Знаю.

— Если позовешь…

— У меня есть браслет.

Он улыбнулся.

— Уже нет.

Я посмотрела на запястье.

Кожаный браслет, который он давал мне у северных ворот, действительно лежал на столе. Я сама сняла его после Грозового Сердца и забыла.

— Значит, просто позову.

— Я услышу.

— Знаю.

Он ушел.

Не остался у двери. Не сторожил. Не ждал за порогом, как в ту первую страшную ночь после выбора. Потому что теперь рядом не всегда означало физически рядом. Иногда рядом — это знать, что тебя не держат, но услышат.

Я легла поздно.

Дом тихо поскрипывал. Где-то внизу Нара все еще спорила с Тавеном. Арвен требовал тишины. Селена закрывала библиотеку. Дождь шел по крыше мягко, ровно.

Перед сном я открыла тетрадь и написала:

«Сегодня я осталась в Доме Велисс не как последняя, а как первая после молчания. Шпиль больше не клетка. Дом больше не могила. Каэл больше не тот, кто держит дверь. Я больше не та, кто ждет разрешения дышать».

Перо остановилось.

Я подумала и добавила:

«Лиара Велисс жива».

Чернила высохли быстро.

Серебряная нить на запястье вспыхнула едва заметно, как согласие.

За окном старый сад шумел дождем.

А где-то далеко, под Грозовым Шпилем, Нижний источник бился спокойно — свободной грозой, которую больше не держали на лжи.