отделанная потемневшим деревом, утопающая в табачном дыму и сквернословиях посетителей. Мы сидели на табуретах за высоким круглым столиком, под прямым углом друг к другу, Линь лицом к одному выходу, я – ко второму. Я потягивал темное пиво, закрепляя действие виски, с которого начал. Линь заказала высокий стакан лаймового сока, и мы разделили на двоих тарелку с темпеями.

На дисплее у меня на сетчатке, как всегда, царило оживление. Программа распознавания лиц, настроенная на максимальное разрешение, на тот случай, если в зал войдет кто-то, кого мы знаем. Алгоритм генерации ответных реплик также был включен на максимум, поскольку в последнее время я частенько ловил себя на том, что теряю нить разговора. Иногда мне приходилось сталкиваться со ссылкой на какое-то событие из общего прошлого, которое – судя по выражению лица собеседника – я должен был помнить. Поэтому зрительные образы постоянно путались. То и дело всплывали обрывки прошлых разговоров, а также кадры видео, которые можно было наложить на сетчатку для просмотра соответствующей предыдущей встречи.

Все это сбивало с толку, и мне это не нравилось. Я чувствовал себя слабым. Единственным, что прогоняло медленно тлеющее ощущение унижения и мании преследования, были выпивка и насилие. Спиртное притупляло это ощущение, как и все остальные чувства. Насилие же, однако, являлось единственным местом в моей раздробленной на отдельные части жизни, где все было чистым и прозрачным, где я был абсолютно уверен в своих действиях, где я никогда не сомневался в своих решениях и где мне нужно было лишь следовать инстинкту, погребенному так глубоко, что стереть его не могли никакие старания.

– Возможно, слишком слаб, – сказал я.

– Ты о чем?

– Мы потеряли наших лучших людей.

– Это нужно было сделать.

– Пять Щелчков была хорошим воином. А… – Остановившись, я прочитал фразу, выведенную на сетчатку: – А Призрачная Машина считался лучшим программистом потоков в Синдикате.

– Считался, – повторила Линь с улыбкой, не коснувшейся ее глаз.

– Да пошла ты! Если «Бао-сталь» нанесет ответный удар, нам понадобятся все, кто у нас есть.

– Все, кому мы можем доверять.

– Все. Если мы сбросим Лонга, доверие нам будет не нужно; у нас будет страх. Своих мы больше не трогаем. Так мы только ослабим Синдикат, и если нас раскроют до того, как мы начнем действовать, вся поддержка, на которую мы могли бы рассчитывать, моментально испарится. – Медленно отпив глоток пива, я сказал: – Нельзя просто взорвать к черту всех, Линь.

– Ха! И это говорит человек, разгромивший… – Она не договорила.

– Разгромивший что?

Линь молчала, и память услужливо вывела на сетчатку варианты:

«Ссылка непонятна. Возможные варианты: 1. Контора «Бао-стали»; 2. Игорный зал на Алегрия-стрит; 3. Цветочный магазин «Белый Лотос».

Моя сетчатка обладала достаточной чувствительностью и определяла, что я задерживаю взгляд на каком-либо элементе дольше двух секунд. В этом случае выводились подробности случившегося и кадры с места.

Но вместо этого я посмотрел на Линь. Стройная женщина смахнула с пальцев крошки.

– Я хочу сказать следующее: ты ядерная бомба, Эндшпиль. Я сброшу тебя на этот город, и ты превратишь его в пепел.

– Если это и так, – сказал я, – кто говорит, что ядерные коды у тебя?

– Ха! – Линь наклонилась вперед, поставив локти на стол. Как и я, она была в джинсовой куртке; я видел блеск хромированной рукоятки лезвия, спрятанного в ножнах в рукаве. Полные губы Линь были выкрашены в пурпурный металлик, в тон ее «ирокезу». Отдельно они были чувственные, эти губы. Отдельно. В сочетании с женщиной, которой они принадлежали, губы каким-то образом только усиливали ее зловещий вид. Подобно ворчанию пантеры.

– Это в твоей природе, Эндшпиль, – хрипло промолвила Линь. – Ты не способен сдерживаться, не способен действовать тонко и аккуратно. – У нее в глазах появился блеск, говорящий о какой-то сокровенной информации, известной ей одной. – У тебя внутри бездонная пропасть. Заполненная лишь трупами твоих врагов. Однако ты никак не можешь насытиться. Мне не нужны твои коды: они и так давным-давно активированы, задолго до нашего знакомства.

Я допил пиво. От слов Линь мне стало не по себе, поэтому я заговорил о чем-то другом.

– Итак, ради чего мы предпринимаем столько трудов? Ради мира, населенного покорными зомби?

– Да, именно ради него.

– Я не знаю…

– Что ты не знаешь?

– Я не знаю, Линь, почему стал гангстером. Возможно, я нуждался в деньгах. Возможно, мне доставляло удовольствие проламывать головы. Возможно, я насмотрелся фильмов про крутых ребят. Не знаю. Но я знаю вот что: я занимался этим не ради того, чтобы повредить мозги всему миру, и в том числе себе самому.

– Повредить мозги. Ты правда думаешь, что дело именно в этом?

– Твою мать, а как еще это назвать?

– Эволюцией, – сказала Линь, и в ее голосе прозвучала спокойная уверенность.

В ответ я закатил глаза, задействовав при этом все свое лицо.

– Полный бред, твою мать!

Откинувшись назад, Линь смерила меня взглядом и скрестила ноги на круглом стальном кольце на ножках столика. На мгновение она перевела взгляд куда-то вдаль, затем снова посмотрела на меня.

Линь начала было говорить; я поднял руку, останавливая ее.

– Похоже, ты собираешься произнести речь. – Достав мягкую пачку «Двойного счастья», я закурил и жестом предложил Линь начинать. – Теперь я готов.

Не обращая внимания на мою издевку, Линь заговорила:

– Вследствие процесса регенерации клеточной структуры человеческое тело полностью меняется за девять лет. За девять лет в генетическом горниле переплавляется все, после чего восстанавливается заново: все ногти, все волосы, каждый фолликул на коже. Через девять лет тело человека становится совершенно новым, все его компоненты заменяются. Также меняются и нейронные связи, причем гораздо быстрее. И память зависит от того, как формируются заново эти связи. Все эти люди, – она обвела взглядом собравшихся в зале, – выходят отсюда и завтра вспоминают что-нибудь об этом вечере, и это означает, что структура их головного мозга чуть изменилась. И так изо дня в день – формирование новых связей.

И в значительно большей степени, чем грубая физическая составляющая, наша неосязаемая сущность течет подобно реке: в один момент времени она не такая, как в другой. Мы это знаем. Воспоминания не являются чем-то застывшим, они эволюционируют. Иногда человек вспоминает то, чего на самом деле не было, в других случаях его сознание блокирует какой-то фрагмент прошлого, обильно заполненный неудобными фактами. Все меняется, в физическом и психологическом смыслах. Непрерывный поток, единственная константа: поток.

Ну а мы с тобой – мы пошли еще дальше. Импланты, усиленные экзоскелеты, нанотехнологии, усовершенствованная экзопамять. Мы ускорили свою эволюцию, готов ты это признать или нет.