— Нани… если вдруг тот парень из зеленой машины, Джамал, что-то узнает о Ясене… если он вдруг решит предпринять что-то нехорошее, а он наверняка решит… если с головы Ясеня упадет хотя бы один волосок… я немедленно побегу в полицию и заложу тебя со всеми потрохами. Отправишься в тюрьму как соучастница. Я не пожалею себя и свою репутацию и уж тем более не пожалею тебя. Размажу до состояния мокрой лужи. Ясно?

Испуганное выражение в глазах Нанежи указало Надишь: ее услышали. Резко развернувшись, Нанежа удалилась прочь, сердито размахивая при ходьбе руками. Надишь проводила ее взглядом и направилась к лестнице в раздевалку. Переодевшись в свое чем только не перепачканное, пропахшее кровью и паническим потом платье, она вышла из здания и направилась к остановке — дожидаться автобуса, который отвезет ее в барак.

* * *

Как только она вошла в барак, то увидела на полу письмо, оставленное Джамалом. Несколько листов, скрепленных толстой вощеной нитью — на этот раз он поразительно многословен. Вероятно, Надишь следовало поступить с письмом так же, как до этого с запиской, но не так-то просто разорвать сразу пять, шесть… семь страниц. Да и стоит ли?

Надишь вспомнила беременную женщину, которая приехала в аэропорт с намерением возвратиться в безопасность родной страны и уехала из него с трубками, подключенными к венам, и ребенком, умирающим внутри. Удалось ли ей выжить? Будут ли у нее другие дети? Сумеет ли она однажды смириться с тем, что ей пришлось пережить в тот ужасный день? Затем Надишь припомнила девушку, отчаянно плачущую рядом с мужчиной средних лет — Ясень нацепил ей зеленую ленту, а мужчине — черную. Люди пребывали в заблуждении, что имеют какую-то степень контроля над отношениями, сами определяют, с кем они останутся, а с кем разойдутся навсегда. Но в действительности случай решал все за них. Если бы только они могли предположить, каким быстрым и необратимым окажется их расставание, то держались бы друг за дружку крепче.

После пережитого в аэропорту собственный панический страх, испытанный в тот вечер, когда Джамал вез ее куда-то по безлюдной дороге, показался Надишь глупым и избыточным. Она никогда не видела кшаанскую глухомань? Или рассерженных мужчин? Не слышала грубостей в свой адрес? Ее не просили раздеться? Во всем этом не было ничего нового. Единственное, на чем базировался ее страх — так это ее собственные панические домыслы.

Или же тот ужас, который она наблюдала в течение последних суток, исказил ее восприятие, лишив возможности адекватно оценивать ситуацию? Может ли ее работа, сопряженная с болью, кровью, увечьями и смертью, сама по себе стать причиной психологической деформации? Она подумала о Ясене, его небрежности в то утро, когда она впервые проснулась в его постели, голая и униженная. Он не считал, что нанес ей серьезный ущерб, а потому не ощущал себя по-настоящему виноватым. В его бело-красном мире ущерб выглядел иначе: потеря конечности, функциональности, жизни. С ней же не случилось ничего, через что она не смогла перешагнуть и пойти дальше. Ей даже пластырь не понадобился. А ведь если бы она просто перестала трепыхаться и позволила Ясеню себя соблазнить, то и вовсе избежала бы всех последующих страданий…

Надишь застонала и обхватила голову руками. Она чувствовала тотальную растерянность. Она улавливала, что в ее рассуждениях есть дефект, но не могла распознать, в чем именно он заключается. Собственные чувства вдруг показались ей ненадежными и вводящими в заблуждение. У некоторых людей есть настоящие проблемы. Эти люди сейчас в больничных палатах, в окружении попискивающей, гудящей аппаратуры. А что у Надишь? Мелкие глупости, подозрения, страхи. Они имеют субъективное значение. И не более того.

Она села на кровать, положила письмо на колени и взглянула на первую страницу. «С тех пор, как мы с тобой поссорились, от меня как будто отделилась половина. Но на деле меня осталось еще меньше… Куда бы я ни пошел, что бы я ни делал, я ощущаю неполноценность…»

Надишь читала строчку за строчкой, поражаясь тому, что Джамал оказался способен изъясняться столь красноречиво. Она всегда знала, что он раним и чувствителен, но он впервые решился продемонстрировать эти стороны открыто. При виде умирающих людей Надишь и слезинки не проронила — потому что должна была работать и оставаться сильной, а теперь вот заплакала. Вне катастрофы человек может позволить себе расслабиться, предаться чувствам, пусть даже остро осознавая их ничтожность. Сейчас каждое слово Джамала падало прямо на оголенный, лишившийся миелиновой оболочки нерв.

* * *

Надишь спала глубоко, долго. Усталый организм просто выключился, как будто в нем села батарейка. Лишь под вечер ее пробудил тихий стук в дверь. Надишь раскрыла глаза, пытаясь сообразить, где она. Ее окружала темнота, лишь оконце под крышей барака слабо мерцало, пропуская свет отдаленного фонаря. Надишь встала, включила свет в комнате, неспешно надела на себя чистое платье и растворила дверь.

— Я скучал по тебе, — сказал Джамал, глядя на нее с высоты его роста. Он опять был весь в черном, почти сливаясь со тьмой позади него, но в целом это был ее обычный, предсказуемый Джамал. Четко очерченные губы с печально опущенными уголками, фиолетовые глаза, полные сожаления.

— Я тоже, — ответила Надишь.

Джамал снял с запястья браслет и показал ей.

— Нашел на рынке точно такой же.

Надишь посмотрела на браслет, потом на Джамала.

— Я надеюсь, ты никогда не обидишь меня снова, — сказала она.

Джамал наклонился и обнял ее.

— Никогда.

* * *

На третий день после теракта главврач получил благодарность от вышестоящего руководства — за его своевременную инициативу создать в больнице локальный банк крови. В процессе оказания помощи жертвам теракта банк был опустошен почти в ноль, зато сейчас эта кровь текла в жилах людей, которые были бы мертвы, не получи они ее вовремя и в достаточном количестве. Ясень, одинаково равнодушный как к ругани, так и к похвалам со стороны начальства, не был фрустрирован отсутствием благодарственных писем. Его раздосадовало другое.

— Будь у нашего главного хоть немного истинной заинтересованности, он воспользовался бы моментом триумфа чтобы продвинуть аналогичную практику по всему Кшаану. Представляешь, как сократится смертность, если у каждой больницы будет запас крови в мгновенном доступе?

— Он не будет этого делать, — возразила Надишь. — Это сложно, рискованно и встретит большое сопротивление.

— При таком подходе этот мир никогда не наладится.

Все же награда не миновала Ясеня, в виде поцелуя от инфекциониста — на этот раз прямо в губы. Она собиралась улететь в Ровенну