утверждаешь, что, стоит один раз меня трахнуть, и вся моя значимость сводится к нулю?

— Надишь, — Джамал отшатнулся, шокированный ее грубостью. — Это не то, что я имел в виду…

— Я не знаю, что ты имел в виду. Но зато я прекрасно расслышала то, что ты сказал.

— Надишь…

Он потянулся к ней, намереваясь погладить ее по плечу, но Надишь увернулась от его прикосновения. Пусть чувствует себя виноватым, пусть. Она этим воспользуется, чтобы наконец-то все ему высказать.

— А что насчет тебя? Насколько ты меня запачкал в ту ночь, когда сбежал из приюта? Сколько чести у меня осталось? Семьдесят процентов? Тридцать?

— Это было другое. Мы были почти дети. И это был несдержанный, детский поступок. К тому же я не ровеннец.

— А, так вот чем дело… — вздохнула Надишь. Ровеннец! Ну, разумеется… Вот что донимало Джамала в первую очередь. — То есть изнасилуй меня кшаанец, ты переживал бы куда меньше.

— Нет, — растерялся Джамал. — Я не переживал бы меньше. Но мне было бы проще принять ситуацию.

— А чем ровеннцы так уж отличаются от кшаанцев, разъясни мне? Кроме самого очевидного — внешности. Хотя внешне все люди отличаются. У меня карие глаза, у тебя черные. Кто-то высокий, кто-то низкий. У кого-то светлая кожа, у кого-то смуглая. Так в чем принципиальное отличие?

— Ровеннцы — захватчики, Надишь. Пользуясь нашими женщинами, они в очередной раз утверждают свою власть. Унижают нас на нашей собственной земле.

— О чем ты вообще? Это был всего один ровеннец. Я абсолютно уверена, что в тот вечер последнее, что его занимало, так это межнациональные распри. То, как он поступил со мной, не имеет отношения к его расе. Это его персональный моральный дефект.

— Меня поражает твое рвение защищать наших врагов… — помрачнев, процедил сквозь зубы Джамал.

— А так ли ровеннцы враждебны, Джамал? Каждый день я вижу их на работе. Никто из них не пытается унизить меня или еще как-то причинить мне вред. Даже если один из них оказался мерзавцем, остальные в этом не повинны. Более того: они тяжело работают, помогая нам же, кшаанцам.

— Серьезно? Ты правда веришь, что они приехали в эту страну, чтобы помогать нам?

— А разве нет? Ведь это то, чем они фактически занимаются. Они просто врачи, Джамал.

— Нет, они не просто врачи. Они часть этой сети наблюдения и контроля, что наброшена на нас. Они собирают данные, они наблюдают, они отмечают все подозрительное и докладывают об этом властям.

— Это паранойя, Джамал, — бросила Надишь.

— Это правда, Надишь. У них есть все полицейские ориентировки. Стоит кому-то, кто находится в розыске, попасть в их поле зрения, и полиция немедленно узнает об этом.

Надишь открыла рот, чтобы снова возразить, но тут же его закрыла. Ей вдруг вспомнилось, как полицейские обращаются к Ясеню… почти все они знали его имя и очевидно были с ним знакомы. А что, если Джамал прав?

— И все же… даже если это так… это проблемы преступников, Джамал. К обычным нормальным людям это не относится.

— В стране, где одна нация угнетает другую, не нужно совершать настоящее преступление, чтобы тебя обвинили. Достаточно не понравиться им по какой-то причине. Может быть, ты слишком громко высказывал свое недовольство. Или же в недостаточной степени выразил почтение…

— Я все же не думаю, что…

— Твои симпатии, Надишь, должны быть на стороне твоего народа, — оборвал ее Джамал. — Но это очевидно не так.

Надишь задумалась над его словами. Возможно, Джамал был прав… возможно, чуть больше полугода назад она разделяла его неприязнь к ровеннцам… В то время они еще казались ей странными — бесчувственными, отчужденными, не такими, как она сама. Но с тех пор многое изменилось. Она сблизилась с Лесем. Она наблюдала Ясеня во время оргазмов, стресса и ссор, и, как выяснилось, по интенсивности его переживания не уступали ее собственным, даже если он выражал их в куда более сдержанной манере. Всего-то неделей ранее ей пришлось увидеть ровеннцев ранеными и умирающими, и даже если они вопили куда тише, чем кшаанцы, а все же принципиально ничем от них не отличались — те же боль, кровь и страдание, единые для всех человеческих существ. Надишь больше не могла противопоставлять ровеннцев себе. Вся их мнимая чуждость держалась на том, что она интерпретировала их интонации и мимику неправильно. Та же Астра очевидно испытывала к ней привязанность, но все приютские годы Надишь пребывала об этом в неведении, не сумев распознать сигналы.

— Как и ты, я желаю Кшаану лучшей судьбы, Джамал. Но я не вижу, каким образом ненависть и агрессия по отношению к ровеннцам могут этому поспособствовать.

— А ты предлагаешь нам смириться, признать свое рабское положение?

— Нет. Я считаю, что нам следует научиться общаться с ровеннцами, раз уж мы не можем их изгнать.

— Почему же не можем? — немедленно возразил Джамал.

Им навстречу шел мужчина, нагруженный тяжелыми тюками. Надишь выждала, когда он удалится за пределы слышимости, после чего спросила:

— Каким образом?

— Слышала про взрыв в аэропорту на прошлой неделе? А ведь это только один из способов.

— Ты правда ожидаешь, что я одобрю такие методы борьбы? — возмутилась Надишь. — Пострадали невинные люди. Те, кто ответственен за всю эту систему, сидят в своих удобных торикинских кабинетах, совершенно невредимые.

— Если мы не можем добраться до виновных, значит, будем бить тех, которые доступны. В этом есть своя логика. Не достаешь до верха, руби снизу, в результате рухнет все.

— Кто «мы», Джамал?

— Кшаанцы.

— Я не желаю ассоциировать себя с той тварью, террористом, даже если мы с ним одной национальности. И сколько кшаанцев там погибло, Джамал!

— Это вина ровеннцев, что все так получилось. Их действия привели к необходимости поступить столь жестко.

Надишь тяжело вздохнула. Ей отчаянно хотелось взять хворостину и лупить Джамала до тех пор, пока он не согласится отринуть свои бредовые взгляды. Это желание несколько противоречило ее собственным намерениям убедить Джамала, что добиваться своего насилием — неправильно.

— Тебе легко рассуждать подобным образом, пока ты не был там. Пока это для тебя только идеи. Но если бы ты увидел раненых людей в аэропорту… ты был бы первым, кто осудил бы эту жестокость. Ты пожалел бы даже ровеннцев, Джамал, — Надишь могла бы рассказать, чему сама стала свидетелем, но пока не ощущала в себе готовность обсуждать это. Тем более с Джамалом. Позже, когда гвоздь в ее сердце инкапсулируется и перестанет ранить ее.

— Может быть, — уступил Джамал. — Я же не изверг. Человеку всегда сочувствуешь, когда ему больно.

— Ни одна цель