не стоит того, чтобы идти ради нее на такие жертвы, — ощутив его слабину, решительно продолжила Надишь. — Да и результаты подобных действий крайне сомнительны. Если мы продолжим изо всех сил убеждать ровеннцев, что мы злобные неадекваты, они лишь ужесточат контроль.

— Как же им это удастся? — ухмыльнулся Джамал. — Ведь для обеспечения контроля нужны люди. А ровеннцев в Кшаане, напротив, становится все меньше и меньше.

— Даже если ровеннцев удастся выжать из страны, то что? Если они уйдут, все наши социальные институты рухнут в одночасье. Не станет ни больниц, ни школ, ни полиции. Страна погрузится в хаос.

— Если только на какое-то время. Потом мы научимся управляться самостоятельно.

— Это каким же образом? Начнете сами вырезать опухоли в онкологическом центре? А что насчет пособий для инвалидов и одиноких стариков? Их перестанут выплачивать, тем самым обрекая людей на голодную смерть? Для поддержания работы чего угодно нужны знания или деньги. Или же знания и деньги одновременно. А у нас ни того, ни другого.

— Я уверен, что роанцы согласятся помочь нам…

Судя по тому, что Надишь слышала от Ясеня, любая роанская «помощь» приведет к еще худшей кабале, но сейчас она не желала препираться еще и на эту тему.

— Наша страна снова станет такой, какой мы хотим ее видеть, — вдохновленно вещал Джамал. — Наши устои, что так упорно разрушали ровеннцы, будут восстановлены. Наши разрушенные храмы будут отстроены заново.

— Хочешь сказать, наши старые боги вернутся? Те самые, которые требовали человеческих жертв? — уточнила Надишь. — В древности мы активно скармливали им ровеннцев. Но если все ровеннцы разбегутся, нам что же, придется резать своих?

У Джамала не было ответа на этот вопрос.

— А что будет со мной? — спросила Надишь. — Смогу ли я продолжать работать, будет ли мое образование хоть что-то значить?

— Женщины всегда жили без работы и образования, и всех все устраивало, — немедленно возразил Джамал.

— Каких женщин это устраивало? Если спросишь меня — нет, не устраивает. Опроси медсестер в нашей больнице — и они тоже будут против. Получается, Джамал, что твой вариант для меня куда хуже, чем нынешний.

— Я понял твою позицию, — нахмурил брови Джамал. — Уж лучше прислуживать ровеннцам за зарплату, чем рискнуть всем ради обретения свободы.

— Вовсе нет. Просто мое представление о свободе сильно отличается от твоего. И подчинение кшаанскому укладу для меня еще тяжелее, чем необходимость повиноваться ровеннцам.

— Меня угнетают твои рассуждения, — угрюмо признался Джамал. — Ты звучишь как предательница.

Надишь вздохнула.

— Джамал, постарайся понять меня. Не пытайся навязать мне свою точку зрения как единственно правильную, а выслушай мою, даже если ты ее не разделяешь. Все эти рамки, в которые мы заключены… мужчины — женщины, кшаанцы — ровеннцы… неужели ты не чувствуешь, как они тебя сдавливают? Да я едва могу дышать. Я словно в гипсовом корсете.

— О чем ты вообще? — темные глаза Джамала выражали настороженность.

— Джамал, сколько девушек у тебя было после меня? — прямо спросила Надишь.

— Нисколько.

— Тебе двадцать лет. Неужели у тебя не возникали желания?

Джамал потупился.

— Возникали. Но не стану же я порочить порядочную девушку.

— Вот именно, Джамал: «порочить». В нашей культуре, стоит девушке дать себе чуть-чуть свободы в сексуальном плане, и ее уже считают мусором. Это очевидно плохо для девушек. Но и мужчины тоже от этого страдают, так как им приходится сдерживать себя до свадьбы. Едва ли вынужденное воздержание способствует снижению уровня агрессивности в нашем обществе. А ведь родись ты в Ровенне, ты мог бы влюбиться, гулять со своей подругой где захочешь и спать с ней. Вот это свобода, Джамал.

— Это не свобода, это разврат. Не сравнивай нас с этими ужасными ровеннцами. Они все будто с другой планеты.

— В нашей больнице, Джамал, при переливании крови мы учитываем группу и резус-фактор. Никто не маркирует пакеты с кровью по расовому признаку. И знаешь почему? Потому что раса — это не более чем внешнее отличие. Мы — один биологический вид. На это среди прочего указывает тот факт, что в теории мы с легкостью скрещиваемся друг с другом.

У Джамала рот приоткрылся от возмущения, и все же Надишь хладнокровно продолжила:

— Понимаешь, Джамал? Если бы кшаанцы и ровеннцы не были так сильно заняты враждой и предубеждениями, то могли бы заводить совместных детей. И в этих детях две расы бы соединились, что, возможно, позволило бы со временем преодолеть этот конфликт.

— Перестань, это омерзительно, — выдохнул Джамал. Его глаза выражали чистый ужас.

— Что омерзительно? Дети? Рыженькие или черненькие, дети не омерзительны.

— Я о твоих рассуждениях, Надишь. Ты как будто пытаешься разрушить все правила, все устои.

— А мне не нравятся эти правила, — заявила Надишь. — Я их не устанавливала. Они вообще не в моих интересах. И подчиняться им я не хочу. Я хочу, чтобы жизнь стала проще. Чтобы я не опасалась за каждый свой шаг и каждое брошенное слово.

— Это все ровеннцы… — пробормотал Джамал, сокрушенно качая головой. — Их воспитание… во что они тебя превратили.

— Да, действительно. В приюте мне не объясняли каждый день, что моя ценность убывает с каждым половым актом. А ведь была бы я сознательной девушкой, сейчас бы уже сбросилась на дно помойной ямы, где мне самое место, — усмехнулась Надишь.

— Меня раздражает этот разговор, — глухо поворчал Джамал. — Да и вообще, разговаривать в таком тоне с мужчиной — неприемлемо.

— Да? А с ним, с тем ровеннцем, я могла иногда и поспорить. Возможно, это та причина, по которой я не испытываю к нему острой ненависти даже после того, что он сделал.

Джамал обратил на нее тяжелый взгляд. Будь они в уединенной местности, Надишь бы, может, и встревожилась. Но здесь, у дороги, средь бела дня ей ничего не угрожало.

— Ты говорил в своем письме, что некоторые установки так прочно засели в нашей голове, что их не удается вытащить даже тогда, когда мы осознаем их вредность…

— Я писал об этом?

— Да, писал. То недовольство, которое ты испытываешь сейчас, когда я решилась высказать свою точку зрения, — это следствие одной из них. Женщина не должна спорить с мужчиной, должна быть послушной, должна быть чистой и непорочной… Вот сейчас, Джамал, ты можешь предаться гневу, осудить меня, потребовать, чтобы я вела себя правильно. Но тогда я развернусь и уйду, а наши отношения закончатся, на этот раз навсегда. Либо… ты можешь увидеть во мне человека. Имеющего право на существование… и собственное мнение.

Лицо Джамала вдруг смягчилось.

— Не будем ссориться, — сказал он и взял Надишь за руку.

Что ж,