смысле. В этом отношении он скорее религиозный философ и выдающийся психотерапевт, предъявивший культурному миру глубокие научные интересы в области психологии. Юнг надеялся, что другие смогут присоединиться к его «поиску души», но большинство ученых коллег отказалось это сделать и сомкнуло перед ним свои ряды. Тем не менее уважение к Юнгу на Западе всегда сохранялось. Другое дело отношение к Юнгу в советской науке. Его имя на протяжении всей советской истории было попросту исключено из списков, а если и упоминалось, то только в критическом или уничижительном смысле. Впрочем, Фрейду его «научность» тоже не способствовала сколько-нибудь долговременному признанию в Советском Союзе. Расцвет фрейдизма в первые послереволюционные годы сменился последующим закрытием официального Психоаналитического института в Москве и неофициальным разгоном всего психоаналитического движения. Работы Фрейда и Юнга и другая психоаналитическая литература были либо уничтожены, либо отправлены в главных библиотеках страны на спецхранение.

По всей видимости, разрыв между Фрейдом и Юнгом был неизбежен. Но возникает вопрос: а что же удерживало их вместе все те упомянутые годы? Каким образом настолько разные мыслители, движимые подозрением (Фрейд) и самоутверждением (Юнг), могли поддерживать тесное взаимодействие и личную дружбу? Должно быть, у каждого сохранялись сомнения относительно другого, но оба подавляли эти сомнения в пользу взаимного и глубокого интереса друг к другу. Фрейд достаточно рано увидел, что Юнг является мыслителем-мечтателем. Юнг же так же рано понял, что Фрейд предан науке и не сможет отойти от нее. Он надеялся, что жажда истины возобладает у Фрейда, а Фрейд, в свою очередь, полагал, что Юнг образумится и оставит свои религиозные «прихоти». В конце концов надежды и чаяния обоих развеялись и они вынуждены были признать неприукрашенную правду о том, что они совершенно разные люди.

Но по иронии истории высветились и другие аспекты этого разрыва. Сегодня происходит очередной пересмотр отношений развода между наукой и религией, эмпиризмом и философией. Во времена Юнга было еще слишком рано говорить о каком-либо примирении между этими с очевидностью противоположными аспектами разума. Будущие запросы как внутри самого психоаналитического движения, так и вне его, возможно, приведут к исцелению болезненных разрывов, и если это произойдет, то противостояние между религией и наукой будет в известной степени преодолено. И Фрейд, и Юнг были великими мыслителями, однако величие Юнга может стать очевидным даже не сегодня, а только в грядущем завтра, уже потому, что его работа имеет непосредственное отношение к будущей задаче, заключающейся в переоткрытии целостности жизни, а не в штудиях по изучению ее фрагментов в отдельных специальных дисциплинах.

Разрыв с Фрейдом не только лишил Юнга профессиональной уверенности и подорвал его репутацию, но и вызвал близкий к психотическому переворот в его сознании, который продолжался с 1913 по 1919 год и который впечатляюще описан в его автобиографической книге «Воспоминания, сновидения, размышления». Эти годы были переполнены фантазиями, психическими извержениями и хаотическими мыслями. Юнг пережил период неустойчивости, беспокойства и предостерегающих предчувствий. Юнгианцы называют это время в жизни Юнга «стычкой с бессознательным» или «болезнью шамана», время, предшествующее рождению его новой самости, появлению зрелого Юнга. Сегодня мы лучше понимаем происходившее в его душе и не удивляемся тому факту, что поначалу любой целитель, имеющий дело с расщепленной психикой, или же мыслитель, стремящийся преодолеть раскол между религией и наукой, должен исцелить свою собственную травмированную подобным расщеплением душу. В наших оценках здесь все зависит от того, рассматриваем ли мы задачу соединения науки и религии в качестве «стоящего проекта» или же нет. Если мы считаем этот проект стоящим, то наша оценка Юнга будет высокой и, соответственно, его роль в истории идей окажется значимой. Но если полагать, что сплав науки и религии – занятие пустяшное и бесплодное, то такая оценка окажется весьма невысокой, а роль незначительной.

В двадцатые годы Юнг совершает ряд увлекательных длительных путешествий в различные районы Африки и к индейцам пуэбло в Северной Америке. Здесь ему впервые открылся необъятный мир, где люди живут, не ведая неумолимой размеренности часов, минут, секунд. Глубоко потрясенный, он пришел к новому пониманию души современного европейца. Во всех последующих работах заключены две главные темы Юнга: как психолога и психотерапевта и как культуролога. Это тема личностного развития – индивидуации – и тема коллективного бессознательного.

Юнг рассматривал индивидуацию как бытие, направленное в сторону достижения психической целостности, и использовал для его характеристики многочисленные примеры из алхимии, мифологии, литературы, западных и восточных религий, а также собственные клинические наблюдения.

Что касается коллективного бессознательного, то это понятие также выступает ключевым для всей аналитической психологии и, по мнению многих авторитетных ученых и мыслителей, является наиболее революционной идеей XX века, идеей, серьезные выводы из которой так и не сделаны до сего времени.

Юнг возражал против того, что личность полностью детерминирована ее опытом, обучением и воздействием окружающей среды. Он утверждал, что каждый индивид появляется на свет с «целостным личностным эскизом… представленным в потенции с самого рождения» и что «окружающая среда вовсе не дарует личности возможность ею стать, но лишь выявляет то, что уже было в ней [личности] заложено.

Уверенность Юнга в абсолютном единстве всего сущего привела его к мысли, что физическое и ментальное, подобно пространственному и временному, – категории человеческого разума, не отражающие реальности с необходимой точностью. Вследствие природы своих мыслей и языка люди неизбежно вынуждены бессознательно все делить на свои противоположности. Отсюда антиномичность любых утверждений. Фактически же противоположности могут оказаться фрагментами одной и той же реальности. Сотрудничество Юнга в последние годы жизни с физиком Вольфгангом Паули привело обоих к убеждению, что изучение физиками глубин материи, а психологами – глубин психического может быть лишь разными способами подхода к единой скрытой реальности. Ни психология не может быть достаточно объективной, поскольку наблюдатель неизбежно влияет на наблюдаемый эффект, ни физика, не способная на субатомном уровне измерить одновременно количество движения и скорость частицы. Принцип дополнительности, ставший краеугольным камнем современной физики, применим и к проблемам души и тела.

Юнг стремился изобразить психическое в многообразии всех оттенков, показать его глубину и символическую мощь, продемонстрировать его божественные и демонические пределы. Чтобы дать этому обоснование, он позаимствовал ряд понятий из древних религий, таких как душа, дух, анима, анимус, хотя они считались устаревшими и вышедшими из употребления уже многие столетия. Юнг хотел увидеть религиозное начало воочию, – в космических силах, образующих психическое, во взаимодействии психических противоположностей, в снах и видениях, в структуре разума, становящегося видимым в искусстве, мифе, воображении, литературе и в символизме повседневной жизни. Это был юнгианский миф, предлагающий нашему времени нечто, во что можно