и толкованиям. Естественно, что эта книга дает представление лишь о бесконечно малой части его обширного вклада в эту новую область психологии. Он был первооткрывателем и отдавал себе полный отчет в том, что еще множество вопросов, требующих дальнейших исследований, остались без ответа. Вот почему его теоретические построения разработаны в самом общем виде и с максимальными допущениями (но без претензий на всеохватность), а его суждения в этой области образуют так называемую «открытую систему», в которой есть место и для всевозможных новых открытий.

Для Юнга его концепции были обычным научным инструментарием или эвристическими гипотезами, которые могли бы оказаться полезными в исследовании новой реальности, обнаруженной вместе с открытием бессознательного. Открытие последнего не просто расширило наше мировоззрение, оно фактически его удвоило. Теперь мы всякий раз должны задаваться вопросом, является ли то или иное психическое явление сознательным или бессознательным, воспринимается ли «реальное» внешнее явление осознанным или неосознанным образом.

Мощные силы бессознательного проявляются, несомненно, не только в клиническом материале, но и в мифологической, религиозной, художественной деятельности и других областях человеческой культуры, связанных с личностным самовыражением. Очевидно, что если все люди имеют общие и врожденные стереотипы или модели эмоционального и рассудочного поведения (названные Юнгом архетипами), то вполне естественно ожидать, что мы обнаружим их продукты (символические фантазии, мысли и действия) практически в любой области человеческой деятельности.

Работы Юнга оказали значительное влияние на некоторые направления современных исследований в самых разных областях. Например, в литературоведении оно заметно в таких работах, как «Литература и западный человек» Дж. Б. Пристли, «Путь Фауста к Елене» Готфрида Динера или «Шекспировский Гамлет» Джеймса Кирша. Аналогичным образом юнгианская психология способствовала развитию искусствоведения, что видно в работах Герберта Рида, Аниэлы Яффе, в исследованиях творчества Генри Мура, проведенных Эрихом Нойманном, или в статьях Майкла Типпета о музыке. Использование идей Юнга обогатило труды Арнольда Тойнби по истории, антропологические работы Пола Радина, а также синологические изыскания Рихарда Вильгельма, Энвина Русселя и Манфреда Поркерта.

Разумеется, это не означает, что специфические черты искусства и литературы, включая их интерпретацию, можно понять исходя только из их архетипической основы. Эти области управляются своими собственными законами, и, подобно всем действительно творческим действиям, их невозможно до конца объяснить рациональным образом. Но в сферах действия каждой из них можно различить архетипические образцы как некий динамический фон. Зачастую в них распознаются (как и в сновидениях) послания некой целенаправленной, эволюционной тенденции бессознательного.

Плодотворность идей Юнга более понятна в области культурной деятельности человека, к которой они имеют непосредственное отношение. Очевидно, что если архетипы определяют наше рассудочное поведение, то они должны проявляться во всех областях этой сферы. Однако неожиданно выяснилось, что теории Юнга также позволяют по-новому взглянуть и на явления, изучаемые естественными науками, например биологией. Физик Вольфганг Паули отметил, что благодаря новым открытиям наши представления об эволюции жизни требуют пересмотра, с тем чтобы учесть взаимосвязь между бессознательной сферой психического и биологическими процессами. До последнего времени считалось, что видовые изменения происходят случайным образом и в результате естественного отбора выживают наиболее «значимые» и приспособленные особи, а другие вымирают. Однако современные эволюционисты указывают, что отбор, основанный на чисто случайных изменениях, занял бы значительно больше времени, чем позволяет установленный возраст нашей планеты. Здесь полезной оказывается юнговская концепция синхронии, поскольку она позволяет прояснить возникновение некоторых редких «пограничных» явлений или необычайных событий. Она, к примеру, может объяснить, каким образом «осмысленные» приспособления и мутации происходят быстрее, нежели абсолютно случайные. Сегодня известно много примеров, когда в момент активации архетипа происходят значимые «случайные» события.

В истории науки есть много примеров одновременных изобретений или открытий. Известнейший случай такого рода связан с дарвиновским открытием теории происхождения видов: Дарвин представил свою теорию в большой статье и в 1844 году стал готовить на ее основе фундаментальный трактат. Работая над ним, он получил рукопись от неизвестного ему молодого биолога по имени А. Р. Уоллес. Рукопись фактически излагала дарвиновскую теорию, но делала это более кратко. В то время Уоллес был на Моллукских островах Малайского архипелага. Он знал Дарвина как натуралиста, но не имел ни малейшего представления о характере той теоретической работы, которую вел тогда Дарвин.

В обоих случаях каждый ученый в процессе творчества независимо пришел к гипотезе, которой было суждено перевернуть все развитие науки. Причем и тому и другому первоначальная идея пришла в виде интуитивного «озарения» и только позже подтверждалась фактическим материалом. Таким образом, архетипы действуют здесь как своего рода проводники, так сказать creatio continua. (То, что Юнг называл синхронистичными событиями, есть нечто вроде «актов творения во времени».)

Можно сказать, что подобные «значимые совпадения» происходят тогда, когда индивиду жизненно важно узнать о чем-то: при угрозе жизни близкого человека, серьезной потере имущества и т. п. Во многих случаях такая информация поступает путем экстрасенсорного восприятия. Аномальные явления происходят в условиях, когда этого требует жизненно важная ситуация. Этим же объясняется и то, почему разные виды животных, находящиеся под давлением внешних обстоятельств или в экстремальных обстоятельствах, могут осуществлять «значимые» (но обусловленные) изменения в своей внешней материальной организации.

Представляется, что наиболее обещающее направление дальнейших исследований открылось в последнее время (и это предвидел Юнг) в области микрофизики. С первого взгляда связь между психологией и физикой элементарных частиц кажется совершенно невероятной, так что этот вопрос требует пояснения.

Самый очевидный аспект такой взаимосвязи заключается в том, что большинство фундаментальных понятий физики (пространство, время, материя, энергия, континуум или поле, частица и т. д.) были первоначально введены в оборот древнегреческими философами в качестве интуитивных, мифологически окрашенных, архетипических идей. Затем эти идеи постепенно изменялись, дополнялись, становились более точными и в настоящее время выражаются главным образом в абстрактных математических терминах. Например, идея частицы была сформулирована древнегреческим философом Левкиппом, жившим в IV веке до н. э., и его учеником Демокритом, который назвал ее «атомом», то есть «неделимой частицей». Хотя атомы в конце концов оказались делимыми, мы до сих пор полагаем материю состоящей из волн и частиц (или дискретных квантов).

Идея энергии в ее взаимосвязи с силой и движением также была сформулирована древнегреческими мыслителями, а затем развита философами-стоиками. Они постулировали существование некоего животворящего «напряжения» (tonos), которое поддерживает и движет все вещи. Ясно, что это полумифологические истоки современного представления об энергии.

Даже близкие к современности ученые и мыслители полагались на подобные полумифические, архетипические образы при разработке новых гипотез и теорий. В XVII веке, например, Рене Декарт считал «доказательством» абсолютного действенности закона причинности «непреложность Господа в своих решениях и деяниях». Великий немецкий астроном Иоганн Кеплер утверждал, что существует не