Можно привести и другие примеры, показывающие, что даже наши более современные научные понятия из числа основополагающих оставались в течение длительного времени привязанными к архетипическим идеям, первоначально пришедшим из бессознательного. Они не обязательно выражают «объективную» реальность (нам этого, по крайней мере, не доказать), но вытекают из врожденного стремления человеческого рассудка к поиску «удовлетворительных» рациональных объяснений, увязывающих между собой различные внешние и внутренние факты, с которыми ему приходится иметь дело. То есть, исследуя природу и Вселенную, человек, говоря словами физика Вернера Гейзенберга, стремится не к познанию их объективных характеристик, а к «встрече с самим собой».

По этой причине Вольфганг Паули и другие ученые начали изучать роль архетипической символики в сфере научных понятий. Паули полагал, что исследование внешних объектов должно вестись параллельно с психологическими исследованиями внутреннего источника научных понятий. Такие исследования могли бы по-новому осветить «единство» физической и психической сфер, количественных и качественных аспектов реальности.

Помимо этой вполне очевидной связи между психологией бессознательного и физикой, имеются и другие связи, еще более удивительные. Тесно сотрудничая с Паули, Юнг открыл, что исследования в области аналитической психологии подтолкнули ученых к созданию понятий, которые впоследствии оказались удивительно схожими с теми, что разработали физики, обнаружившие элементарные частицы. Одной из наиболее важных была идея Нильса Бора о взаимодополнительности.

Современные исследователи микрофизики открыли, что свет можно описать лишь с помощью двух логически противоположных, но взаимодополнительных понятий: волны и частицы. Чрезмерно упрощая, можно сказать, что при одних экспериментальных условиях свет проявляет себя как состоящий из частиц, а при других он предстает как волна. При исследовании субатомных частиц было также установлено, что осуществлять точные наблюдения возможно либо за их положением, либо за их скоростью, но не за тем и другим одновременно. Наблюдатель должен выбрать условия проведения эксперимента, исключив при этом (или «пожертвовав») все другие условия и их результаты. Более того, в описание эксперимента должно входить описание измерительной аппаратуры, поскольку она воздействует решающим, но не контролируемым образом на условия его проведения.

Паули полагает, что, с учетом принципа дополнительности, физика элементарных частиц сталкивается с невозможностью исключения воздействия наблюдателя на ход эксперимента путем внесения учитываемых поправок. В результате в этой области приходится в принципе отказаться от какого бы то ни было объективного понимания физических явлений. Там, где классическая физика еще видела «причинно детерминированные естественные законы природы», мы сейчас видим лишь «статистические законы» с «первичными возможностями», имеющими вероятностный характер.

Другими словами, в микрофизике наблюдатель оказывает на ход эксперимента влияние, которое невозможно измерить и, следовательно, исключить. Поэтому ни один естественный закон нельзя выразить в виде формулы: «то-то и то-то произойдет в любом случае». Все, что может сказать исследователь элементарных частиц, это что «с учетом статистических возможностей есть вероятность ожидать то-то и то-то». Естественно, это ставит наш классический метод мышления в физике перед огромной проблемой, требуя учитывать в научных экспериментах характер мышления исследователей-экспериментаторов. Таким образом, ученые могут больше не надеяться на возможность независимого и «объективного» описания каких бы то ни было аспектов или качеств внешних объектов. Большинство современных физиков соглашаются с тем, что в любом эксперименте с элементарными частицами невозможно исключить влияние осознанных идей наблюдателя. Однако никто не задумывается о возможности того, что общее психологическое состояние (и сознательное, и бессознательное) наблюдателя также может иметь значение. По мнению Паули, у нас, по меньшей мере, нет причин априори отвергать такую возможность. Нам следует относиться к этому как к еще недостаточно исследованной проблеме.

Идея дополнительности Бора особенно интересна для психологов-юнгианцев, поскольку Юнг понимал, что отношения сознательного и бессознательного также образует взаимодополнительную пару противоположностей. Природа любого нового образования, выходящего из сферы бессознательного, изменяется, как только часть его попадает в поле зрения сознания наблюдателя. В этом смысле даже содержимое сновидений (если на него обращают внимание) является полуосознанным. И любое расширение сознания наблюдателя, вызываемое истолкованием сна, оказывает обратное влияние на бессознательное. Вот почему эту сферу можно описывать лишь приближенно (подобно элементарным частицам в физике) с помощью парадоксальных понятий. Мы никогда не узнаем, какова «в себе» реальность бессознательного, так же как мы не знаем этого и в отношении материи.

Продолжим, однако, параллель между психологией и микрофизикой. То, что Юнг называет архетипами (или образчиками эмоционального и когнитивного поведения человека), можно было бы с равным успехом назвать, используя терминологию Паули, «первичными возможностями» психических реакций. Как отмечалось выше (см. часть 1), не существует законов, определяющих специфическую форму, в которой может проявиться архетип. Существуют только «тенденции», что, в свою очередь, позволяет нам сказать, что в определенных психологических ситуациях может произойти то-то и то-то.

Как однажды отметил американский психолог Уильям Джеймс, сама идея бессознательного сравнима с понятием «поля» в физике. Можно сказать, что подобно некоторому упорядочению частиц, попадающих в магнитное поле, психологические образования так же некоторым образом упорядочиваются в области, называемой нами бессознательным. Если мы сознательно называем что-нибудь «рациональным» или «осмысленным» и считаем такое «объяснение» удовлетворительным, это, вероятно, вызывается тем, что ожидания нашего сознания гармонируют с предшествующей осознанию констелляцией этих содержаний в бессознательном.

Другими словами, представления нашего сознания всегда упорядочены (или структурированы) еще до того, как они становятся осознаваемыми. Немецкий математик XVIII столетия Карл Фридрих Гаусс описал переживание подобной бессознательной упорядоченности идей. Ему надо было найти одну закономерность в теории чисел, и он обнаружил ее «не в результате упорных исследований, а благодаря, так сказать, милости Божьей. Ответ пришел внезапно сам собой, как молниеносное озарение, и я не мог понять или найти связь между данными, известными мне раньше, с которыми я последний раз экспериментировал, и тем, что привело меня к конечному успеху». Французский ученый Анри Пуанкаре еще четче описал подобное явление. Однажды бессонной ночью он увидел, как в нем сталкиваются математические образы, идеи, представления. Наконец некоторые из них пришли в более устойчивое соединение. «Ощущение было такое, будто наблюдаешь непосредственно за работой бессознательного, причем его деятельность постепенно начинает частично проявляться в сознании, не теряя собственной природы. В такие моменты интуитивно понимаешь, как могут функционировать два эго».

В качестве последнего примера параллелизма между физикой элементарных частиц и психологией можно привести юнгианское понятие смысла. Там, где раньше искали причинные (то есть рациональные) объяснения явлений, Юнг предложил идею поиска смысла (или, можно сказать, цели). Вместо того чтобы спрашивать, почему произошло нечто (то есть по какой причине), Юнг ставит вопрос: для чего или зачем это произошло? Эта же тенденция проявляется и в физике, где многие