То и дело ловлю на себе сальный взгляд, а мужская коленка постоянно упирается в мое бедро. Михаил постоянно подливает мне шампанское, хотя к бокалу я только притрагиваюсь, пытаясь отодвинуться и минимизировать контакт. Но когда зал взрывается аплодисментами, приветствуя явную фаворитку конкурса, мужчина хватает меня за руку и тянет под стол, прижимает ладонь к ширинке, где весьма ощутимым бугром выпирает член:

— Сегодня ты познакомишься с ним поближе, Мариша. Максимально близко и глубоко, — шепчет, притянув к себе, и засовывает мерзкий влажный язык в ушную раковину.

Никто не обращает внимания — мы же всем известная «пара». Наверно, начни мы сношаться прямо здесь и сейчас — это бы сочли лишь экспрессивным проявлением чувств, но даже не сделали замечания. Он же — благодетель, спонсор, наш обожаемый меценат. А меня в случае скандала можно просто выгнать с позором, сделав козой отпущения.

Отстраняюсь под предлогом тяги к закускам, которые также стоят на столике. Хочется расшибить пузатую зеленую бутылку об эту мерзко лыбящуюся рожу, но я держусь. Надо попробовать незаметно улизнуть и как-то себя обезопасить. В сумочке — газовый баллончик, купила на днях, когда после приставаний Михаила, стала пугаться собственной тени. Внутри нарастает паника, оттого сильнее, что под столом Радкевич уже лезет под юбку, с внешне невозмутимой улыбкой, изучая на ощупь упругость моих бедер. Скорее на инстинктах, чем, думая головой, хватаю со стола десертную вилку и незаметно убираю под трикотажную манжету. Лучше бы нож, но и так сойдет.

— Мне нужно выйти, — шепчу, превозмогая отвращение на ухо Михаилу и чуть не давлюсь рвотой от его едкого парфюма. Все в этом уверенном во вседозволенности новом русскому противно моему телу до спазмов и нервной дрожи. Но я улыбаюсь, чтобы мерзавец не заподозрил побег.

Удивительно, но Михаил выпускает меня довольно легко, правда, напоследок хлопнув по заднице, отчего я буквально багровею и пулей вылетаю из зала. Однако надежда добраться до гардероба, забрать пальто и свалить, тает, когда дорогу мне преграждает один из амбалов, часто сопровождающих Радкевичей.

— Сортир там, — сообщает без прелюдий, тыча пальцем в другой конец коридора, и ухмыляется в трубку сотового, — пташка пыталась упорхнуть.

Черт! Наивная дура! Курица решила, что сможет обхитрить лиса, с детства промышляющего в птичнике. Киваю, чтобы не злить, и разворачиваюсь на сто восемьдесят. Громила увязывается за мной, буквально дышит в спину, разве что пинками не подгоняет. Останавливается только у двери в женский туалет — и на том спасибо!

Клуб, он же концертный зал, он же еще в недавнем прошлом Дворец культуры, действительно расположен во дворце. Даже туалеты тут хранят следы былой роскоши — лепные потолки, мраморные полы, окна в человеческий рост, закрашенные от подсматривающих с улицы белой краской. Идея бежать через окно приходит сама собой. Наверно я из тех, кто в минуты опасности не думает, но действует инстинктивно. Нижний шпингалет поддается сразу. Запрыгиваю на подоконник с ловкостью, которой за мной отродясь не наблюдалось на уроках физ-ры, и пытаюсь повернуть верхний, но он плотно скрыт под слоями краски, ремонт за ремонтом старательно замалевывающей раму. Вот тут и пригождается вилка, торчащая под манжетой, держащаяся на запястье ремешком от часов. Несколько долгих минут ковыряний и пара погнутых зубчиков дают результат — щеколда сдвигается с мертвой точки. Еще чуть-чуть и я смогу открыть окно!

— Свалить надумала⁈ — раздается за спиной. Охранник Радкевича устал ждать у двери и заглянул проведать девку босса. Он движется быстро, но я успеваю, ломая ногти и чуть ли не пополам сгибая вилку расковырять себе путь к свободе. Створка распахивается резко, едва не падаю следом за ней — до земли метра три, внизу мусорные баки и тусклая надпись «запасный выход» над черным ходом. Прыгать — переломаю ноги, но хотя бы попытаюсь спастись. За спиной уже хриплое дыхание:

— Стой, сучка!

Вылезаю на широкий грязный наружный подоконник и почти сигаю вниз, как боковым зрением выхватываю на стене ржавые ступени пожарной лестницы. Все чувства обострены до предела. В какой-то момент мне кажется, что я одновременно вижу и перекошенную от злости рожу громилы, и усеянные хабариками черные сугробы внизу и облупившуюся краску на кривых поручнях, за которые успеваю схватиться одной рукой, пока другая еще держится за оконную раму. Амбал тянет ко мне лапищи, пытается схватить за ногу. Не думая, что творю, со всей силы бью сапогом по стеклу — осколки летят внутрь, впиваются в злобную харю. Кровь брызжет на белый кафель.

— С-сука! — орет бандит, кидаясь к подоконнику, но я уже на лестнице, поскальзываюсь на обледеневшей ступени и чуть не срываюсь, но сумка застревает между стеной и перекладиной, помогая удержаться. Точно — сумка! Баллончик со слезоточивым — пальцы не слушаются, мимоходом замечаю, что ногти не просто сломаны — содраны до крови. Мужик орет матом, забирается следом за мной на подоконник, лезет под пиджак, наверно там — ствол.

Я молюсь Богу, кляну черта и матерюсь. Вечно заедающая молния поддается с первого раза, словно удача, загнавшая меня в практически безвыходное положение, внезапно смилостивилась и решила повернуться лицом, а не задницей.

Мы выхватываем одновременно — он пистолет, я — баллончик. Но то ли нет приказа меня убивать, то ли мне предначертано что-то пострашнее, чем словить пулю, повиснув на пожарной лестнице, но я жму на кнопку быстрее, чем он на курок. Мат сменяется воплем боли, когда едкий перец попадает в раны и на слизистую. Я отворачиваюсь и прикрываю глаза — как инструктировал продавец в ларьке на Апрашке* (Апраксин двор — крупнейшая питерская барахолка 90х). Смотрю, только когда крики стихают, оборванные глухим звуком удара. Охранник сорвался — лежит на земле под лестницей; красная от химического ожога, окровавленная рожа под странным углом к телу.

Сдох⁈ Медлю, не зная, что делать — спускаться страшно, вдруг он придет в себя. Перелезать обратно в туалет теперь боязно — пытаюсь перебраться на каменный карниз, но нога несколько раз соскальзывает — расстояние кажется слишком большим. Не иначе смогла перепрыгнуть в состоянии аффекта. Вокруг тишина, только шум вечернего города. Сколько я провожу, вцепившись в пожарную лестницу в трех метрах над землей, неизвестно. Адреналин отпускает, сменяясь дрожью — от нервов или от холода. Все-таки не март месяц, а я в одном платье. Бросаю короткий взгляд вниз и решаюсь, закрываю глаза и уговариваю себя ступень за ступенью, нащупывая ногой перекладину, медленно двинуться. В тот миг, когда подошва сапога не находит опоры, понимаю, придется прыгать, но не успею осмотреться,