рядом со мной, наливает до краев отвратительной картофельной самогонки* (снапс — традиционный шведский крепкий напиток) и протягивает мне.

— Skål*(скёль — традиционный шведский тост, вроде русского «будем»)! — Ингвар опрокидывает в себя алкоголь залпом, не кривясь и не дожидаясь, когда я пригублю свою. Где он отрыл этот напиток пахарей и лесорубов? Но к случаю едкая дрянь походит куда лучше мартини и десятилетнего коньяка.

— Что там? — многозначительно кошусь на потолок, указывая на пентхаус старшего Даля.

— Варшавский, — не вдаваясь в детали, муж наливает еще, не обращая внимания, что снапс переливается и течет по моим пальцам, — сказал — пока не отсвечивать. Вся официальные интервью — завтра. Полиция отрабатывает версию «убийство по неосторожности».

— Это как? Задушила сама себя, накачавшись до передоза? — забывшись, делаю большой глоток и давлюсь, когда горло вспыхивает сводящим дыхание огнем.

— Тише-тише… Так пить и не научилась, — Ингвар хлопает меня по спине, а после оставляет ладонь, лишь перемещая на плечо. Почти обнимает. Мне бы сбросить эту лапищу — наглеца, бабника, сумасброда, но… Но я закрываю глаза на короткий миг, позволяя слабости взять вверх — в чужой стране, посреди роскоши и высокомерного равнодушия, у меня никого нет. Только он — мужчина, брак с которым не перерос в семью, обнимающий меня не от любви или заботы, а просто потому, что привык так вести себя с женщинами. Весело — обними, поцелуй, трахни. Плохо — напои, обними, утешь. И также — трахни.

— Перед смертью у Ольги был секс. Судя по уликам — тот, что заснят на фото и вывешен у отца в спальне, — сообщает как бы между делом, пока пальцы на плече подбираются к моей ключице, то ли гладя, то ли обследуя через тонкий трикотаж платья.

— Садо-мазо? — вспоминаю шипы, ошейник, кляп. Тело передергивает от отвращения, и плечи сами собой скидывают мужскую ладонь. — Как такое кому-то может нравится⁈

— Может и не такое. Ты удивишься, узнав, что происходит в некоторых спальнях, где любят секс, — привычная усмешка в обращенных на меня голубых глазах.

— Как ты?

— Как я. Но то, что на фото и для меня слишком. Наручники, связывание, порка, да… — муж облизывается, как кот на сметану.

— Извращенец! — отодвигаюсь, чтобы не касаться этого горячего, постоянно исполненного желанием тела.

— Ханжа! — Ингвар смеется, отпивая уже из горла. — Ты предсказуема, Марика. Стоит заговорить о сексе, и ты уходишь в глухую злобную оборону.

— Приличные люди о сексе не говорят! — отворачиваюсь, чтобы не выдать непроизвольно краснеющих щек.

— Я не приличный людь — я твой муж.

— Пока еще.

— Да, пока еще. Докопаемся до правды, накажем виновных и разведемся. Больше не будет причин продолжать эту комедию.

Не знаю почему, но внутри неприятно скребет, закипая раздражением. То пренебрежение, с которым Ингвар говорит о нас, бесит, хотя я и сама невысокого мнения о, так называемом, браке. Может, дело просто в том, что я привыкла к преимуществам обеспеченной жизни, к статусу невестки великого Виктора Даля, к этому нелепому обращению «фру»? Развод с Ингваром не лишит меня гражданства и места в университете. В научной среде я останусь доктором экономики, автором статей и монографий, ведущей собственный, хоть и весьма малочисленный курс. Опыт, полученный за пять лет в Швеции, останется со мной, так же как воспоминания прошлого и память о брачной авантюре с одним из самых завидных женихов Скандинавского полуострова. А будущее? Пожалуй, оно стоит развода с десятком мужчин, если в него можно будет смотреть без страха. Если, конечно, я вообще доживу до этого развода. Пока шансы закончить как Ольга значительно выше.

— Так что за «убийство по неосторожности»? — спрашиваю, лишь бы уйти со скользкой темы наших отношений.

— Согласно версии — любовники увлеклись игрой, и партнер ее задушил.

— Несчастный случай? — предположить половой акт, способный довести до смерти, я не берусь, и без того лицо горит от жара, а платье кажется слишком теплым, хотя шведы зимой отапливают помещения, мягко говоря, чуть лучше, чем советские котельные времен моей дефицитной юности. Спать здесь приходится под двумя одеялами и в теплых пижамах. Исключение — дом на Эланде, там можно раскочегарить печи и камины так, что хоть в трусах ходи.

— В случайность Герман не верит. Не после рыдающей в новостях Радкевич.

— Но — почему сейчас? Почему они ждали пять лет? И при чем тут твоя мать?

— Скоро узнаем. А сейчас я, пожалуй, пойду. Если у тебя, конечно, нет других предложений, — наглец недвусмысленно подмигивает, многозначительно косясь на мои голые, вытянутые на ковре ноги.

— Да пошел ты… — огрызаюсь привычно, чувствуя скорее усталость, чем раздражение.

— Ухожу-ухожу, моя ласковая фру. Тем более что надо проверить одну мысль, — Ингвар с легкостью поднимается, на ходу еще отхлебывая картофельной мерзости. А я продолжаю сидеть на полу, чувствуя, как подкатывает к горлу горечь одиночества. Смотрю на спину своего пока еще законного супруга и, быстрее, чем соображаю, что делаю, задаю вопрос:

— Кто она, Ингвар?

Он оборачивается в дверях — красавец-швед, знающий о собственной неотразимости. Удивленно выгибает бровь и непринужденно кивает в сторону коридора — мол, ты о той, кого я несколько часов назад трахал и порол у тебя на глазах? Отрицательно качаю головой:

— Нет. Та, из-за которой ты решил развестись?

Ингвар внезапно тушуется, улыбается уже не саркастично, а по-мальчишески открыто и (быть того не может!) смущенно взлохмачивает русые вихры:

— Она меня понимает…

Больше ничего. Дверь за мужем закрывается, а я остаюсь одна в равнодушном враждебном мире, где никто не понимает и не любит Марику Даль.

* * *

Ингвар

У каждого из нас свои демоны. Мои мертвые лежат в ванной в полулюксе. Голое женское тело, тридцать три года назад подарившее мне жизнь.

Варшавский настоятельно рекомендовал не лезть в расследование — знающие люди разберутся. Но Герман прекрасно знает — лучший способ заставить меня включиться в игру — запретить в ней участвовать. Тяга поступать назло — отличная почва для копаний психолога. Впрочем, я и без мозгоправов знаю свою подноготную:

Первое. Мать, бросившая в раннем детстве, решив, что не создана для семейной жизни.

Второе. Вечно занятый, признающий только свое мнение единственно верным отец.

Третье. Капитал вместо любви, традиции вместо души, желания вместо чувств.

И на закуску — затянувшийся подростковый бунт, ставший образом жизни. В итоге — ширма для глаз. Наследник заводов-пароходов, фото в обнимку с отцом, совместный бизнес в России, красавица и умница жена — сказка для дураков, верящих СМИ.

Реалии таковы, что наследство Виктор Даля — отличный способ шантажа и держащий в