узде поводок, а брак на деле не сильно отличается от фиктивного. Что же касается матери…

Родные такое видеть не должны. Но я родня только на бумаге, а удостоверение Варшавского заставляет заткнуться дежурящего у номера полицая. Герман не пытается отговорить, только сверлит профессиональным, разбирающим на атомы взглядом: «Точно ли ты хорошо подумал?» Хер там! Думать будем после, сейчас время действовать.

Тело Ольги Даль уже вытащили из воды, но не успели упаковать в черный пластик. Даже накрыть не потрудились. Может, не сочли нужным, фиксируя другие детали, а может (и зная нездоровое любопытство местных, прикрытое чопорной отстраненностью) еще не насмотрелись на ту, кто была единственной женой, любовью и позором моего в остальном неуязвимого и непорочного отца.

Мать в таком виде — зрелище не для глаз сына. Но мертвая, избитая женщина на черном полиэтилене посреди белоснежного кафеля — не моя мать. Я осиротел в тот день, когда, очухавшись после вечеринки, полной алкоголя, наркотиков и свободной любви, Ольга Даль предпочла билет до Москвы и миллионные отступные своему единственному ребенку. В глубине души я все еще злюсь. Вероятно, оттого предпочитаю жесткий, граничащий с болью и грубостью секс. Детская обида на мать вымещается в хлестких ударах, достающихся партнершам, в необходимости подавлять и главенствовать там, где вырывается наружу первобытный, презирающий нормы и правила зверь. Уверен, сексопатологи так бы и охарактеризовали мои пристрастия, но — по херу на их кабинетное экспертное мнение. То, что хорошо для двоих, не нуждается в классификации.

Здесь я не за разбором своей сексуальной жизни, а в надежде обнаружить, увидеть что-то, что пропустили криминалисты и ребята Германа. Хотя не сомневаюсь, если последние ведут счет даже тихоходкам* (микроскопическое членистоногое, невидимое невооруженным глазом) в ворсе ковра. Но пристальное разглядывание мертвого пятидесяти двухлетнего тела оказывается слишком даже для меня. Чувствую подкатывающую к горлу тошноту и неожиданный сумрак в глазах. Успеваю схватиться за дверной косяк, прежде чем над ухом раздается ледяное:

— Игорь, съеби в туман. Не мешай профессионалам, — Варшавский со мной, как всегда, не церемонится. Прямолинеен и резок, зато стабилен и надежен, как шведский автопром.

— Что нашли? — я и сам рад свалить из ванной. Но, прежде чем успеваю выйти, Герман резко садится на корточки и приподнимает голову трупа — на шее, сразу под линией роста волос — татуировка. Почти такая же, как на ебыре с фото — только у мужика веревка обвивала плечо, а на коже Ольги бечева свернута в знак бесконечности.

— Свежая, — констатирую по вспухшему покрасневшему контуру.

Бывший российский следак, а теперь сотрудник хер знает каких секретных мировых служб Варшавский кивает:

— Неделя, максимум две, судя по степени заживления.

— Видел такие раньше?

— Такую нет. Веревки бьют по разным причинам — может быть символом рабства или связи материального и духовного, даже брачные или родственные узы может означать. Но общность с неизвестным партнером наводит на некоторые мысли.

Которыми Герман, разумеется, пока не делится — не любит делать скоропалительные выводы. А вот меня уже подмывает потребность действий.

— Установили — Ольга давно в Стокгольме? С кем она контактировала? Чем занималась? Зачем ей потребовались деньги?

Ответы Варшавского точны и коротки, а вот глаза жгут, точно лазеры. Не иначе решил выжечь из меня все сокрытое и тайное. Да вот только — нет его. Единственное, что я скрывал — и то больше не секрет. По крайней мере, от Марины. Рассказывать лучшему другу о новой бабе не тянет. Не время и не место. Да и Герка не оценит — для него честь, верность и любовь не имеют полутонов и альтернатив. Чтобы перестал отчитывать меня за измены жене, пришлось соврать, что у нас свободный брак. Да уж, совершенная свобода — от секса, так точно. Ничего, осталось разобраться с этой ситуацией, выждать максимум полгода отцовского ультиматума и adjö*(швед. «прощай»). Прощай, ледяная фру Даль — здравствуй, горячая Таша. Из мыслей о бабах выдергивает размеренный голос бывшего следователя:

— Ольга прибыла утром на пароме из Мариенхамна* (столица Аландских островов, Финляндия). Как оказалась на острове, пока проверяем. Здесь по прибытии посетила NK*(торговый центр в Стокгольме), где приобрела полароид — тот, на которые сделаны снимки из спальни твоего отца. Около часа провела в кофейне на набережной, затем прошлась по бутикам, а в районе полудня заселилась в номер, который, по словам портье, больше не покидала.

— Не покидала отель? Или номер? — уточняю, пытаясь понять, кто и когда учинил бардак в апартаментах Виктора.

— Видео с камер просматривают. Затрудняется задача тем, что из-за юбилея твоего отца здесь сегодня проходной двор — доставщики цветов, кейтеринг ресторана, визажисты, портные, репортеры, проститутки под прикрытием модельного эскорта, наконец.

И без многозначительной паузы Варшавского ясно — про брюнетку с восточным именем ему известно.

— Это к делу не относится, — отмахиваюсь, уточняя, — Ольга точно не поднималась в пентхаус?

— Что относится, а что нет — решать мне, — губы поджаты, а желваки бугрятся. Ясно — Герман отнес происходящее к личной ошибке. Еще бы — столько лет охотиться за Радкевичем и не разглядеть врага под носом.

— В номере Ольги было три визитера — один раз — официант из ресторана при отеле привозил еду. Второй — курьер принес цветы и перевязанную бантом подарочную коробку. Ближе к вечеру в номер заходила женщина. На стойке ресепшен она не отметилась, потому о данном посетителе нам пока ничего не известно.

— А ебырь с веревкой?

— Предположительно это курьер. Или в записях сбой, и был четвертый посетитель.

— Кто убийца? — невольно бросаю последний взгляд на мать, понимая, что именно такой буду ее вспоминать — мертвая, голая шалава-наркоманка на полу сортира.

— Точно не официант. Он был в номере несколько минут в середине дня. А вот посещения остальных больше подходят под время смерти.

— Женщина, кто она?

— Пока не установили личность. Была в темных очках и пальто с капюшоном. Цель визита также непонятна. Изучаем видео, но, похоже, из отеля она не выходила. Или сменила одежду.

Пока я размышляю над услышанным, Герман протягивает мне какие-то карточки:

— Вещи Ольги оформлены как улики, но от этих фото следствию, толку ноль.

В мои ладони ложатся два черно-белых снимка. На одном — кудрявый карапуз мчит навстречу ветру, оседлав лошадь на карусели. Копия этой фотографии «украшает» алтарь памяти в отцовской опочивальне. Второй похож на те, что в России делают на паспорт — на нем моя мать, только совсем юная, лет семнадцать, не больше. Светлые волосы, глаза в пол лица, брови вразлет — настоящая русская красавица.