Выбегаю из гостиной, как лишний свидетель с места преступления и тут же врезаюсь в девушку в сером форменном платье. Горничная⁈ Давно она тут стоит? Сколько видела и слышала? Боже, какой позор! Багровею от стыда, обиды и злости, а она расплывается в дежурной улыбке и выдает что-то на шведском, который мне никак не хочется даваться. Разбираю только:

— Велькомен, фру Марика. *(Доброго пожаловать)

Какой в задницу «велькомен»⁉ Не так я себе представляла первую брачную ночь!

Стою посреди коридора, как дура, придерживая расстегнутые штаны одной рукой, другой стягивая на груди края блузы. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что только что происходило в гостиной. Горничная улыбается еще шире — смешно ей что ли⁈ И внезапно выдает на сносном русском:

— Госпожа Марика, вас проводить в вашу с господином Далем спальню?

«Наша спальня» — звучит, как пыточная. Если такой был первый раз, что будет дальше? Может, я на собственной шкуре узнаю значение эвфемизма «шведская семья»? Вон как смотрит эта в сером платье — словно привыкла к полуголым девкам, бегающим по вилле, и хозяину, размахивающему своим достоинством в гостиной.

— Спасибо, я сама! — пытаюсь сохранить остатки чести, гордо задираю голову и обхожу прислугу, стараясь случайно не коснуться даже рукавом. Она отходит к стене, не переставая улыбаться и пялиться на меня. Ухожу не оборачиваясь, стараясь изобразить походку «от бедра». Мое отступление не должно выглядеть бегством. Еще десяток шагов, и этот позор закончится!

На мое счастье коридор заканчивается винтовой лестницей наверх, перед которой на площадке только одна дверь — за ней спальня, точно сошедшая с обложек журналов по интерьеру. Но мне не до восторгов мебелью и дизайном. Затворив за собой, можно больше не сдерживаться — срываюсь на бег, захлопываю дверь ванной и вцепляюсь ладонями в холодный кафель огромной раковины. Из зеркала в оправе темного дерева на меня смотрит незнакомка — уже не девушка, но женщина. В ее глазах сдержанный карий уступил сумасшедшему зеленому, щеки раскраснелись без румян, а грудь бесстыдно топорщится сосками вперед. Я стала другой? Порочной? Грязной? Вылезаю из одежды быстрее, чем армейский норматив. Здесь есть и душ, и угловая ванна, хотя обычно экономная шведская нация обходится просто лейкой, торчащей из стены, и дырками в наклонном полу для слива воды. Но в роскошной вилле — целая душевая комната за стеклом.

Вода нагревается не сразу. Холодные капли заставляют кожу мурашиться, но даже ледяные струи не унимают жар внизу живота. От члена Ингвара все горит. Осторожно касаюсь себя. Вспоминаю, как получала по рукам от бабки, стоило посреди ночи убрать их под одеяло. У нас была одна комната в коммуналке, где мама занимала отдельную кровать, а мы с бабушкой делили раскладной диван. «Не смей себя трогать!» — шипела мне на ухо ночью старуха и впивалась своими узловатыми пальцами в запястье, как наручниками. «Это грех!» — отвечала она на все вопросы ребенка про мужчин и женщин. Неудивительно, что в моем мире до двадцати двух лет не было секса. Табу, распутство, порок, грех. Разведенную соседку по коммуналке, живущую с новым мужчиной без брака, у нас в семье называли не иначе как «эта потаскуха» или «падшая девка». Мне втирали в мозг истории о сохранении чистоты и невинности, то подкрепленные непорочностью святой девы, то страшилками про венерические болезни и угрозами «принесешь в подоле» — выгоним на улицу. Когда бабки не стало, мама закончила с воспитательными лекциями, лишь регулярно сокрушаясь, как найти хорошего мужа для цветочка, хранящего чистоту и невинность.

И вот — «цветочек» сорван законным мужем и рыдает от отчаянья. Пока слезы текут по щекам, смешиваясь с каплями воды, мои пальцы повторяют путь ладони Ингвара. Того, что произошло в коридоре со мной не было никогда. Сумасшествие, безумие, и что-то за гранью ощущений, размывающее мир, останавливающее дыхание почти до потери сознания. Этот несдержанный нахал знал куда давить, как нажимать и… Если бы не то, что произошло после, мне бы даже понравилось.

Удивительно, но крови нет — ни сейчас на пальцах, ни там в гостиной на обтянутом латексом члене. Но ведь я была девственницей, как же так? Все эти истории про окровавленные простыни — вранье? Или я была испорчена изначально, до того, как хер Ингвара порвал меня на британский флаг?

Мысли о перенесенном вызывают новый приступ слез. Реву, не столько оттого, что было больно — признаться, было вполне терпимо, а когда он соизволил спросить хорошо ли мне, кажется, я не особо и врала, отвечая согласием. Хотя до испытанного в коридоре от ладони мужа было очень далеко. Но финальные ощущения не меняют мерзости произошедшего и факта сотворенного надо мной насилия. Я так не хотела!

Я представляла себе романтику ужина при свечах, прогулки, разговоры, танцы, в конце концов. А после долгие поцелуи, постепенно становящиеся все более страстными и откровенными, и мы — на шелке простыней неторопливо постигающие друг друга. А в реальности грубый мужик рванул с меня штаны, загнул раком и трахнул, не заботясь ни о моих желаниях, ни о чувствах. Я даже не успела признаться, что он — первый. Ингвар просто заткнул мне рот!

И этот насильник и озабоченный эгоист — мой муж! Стерпится-слюбится, да? Вот уж хер там!

Я слишком погружена в свои мысли. Слишком яростно намыливаю мочалкой, скребу тело, стараясь отделаться от липкой грязи, покрывшей меня с головы до ног. Душ шумит, вода прогрелась. От пара запотело стекло кабинки. Потому, я понимаю, что уже не одна, лишь когда створка двери отъезжает в сторону, а мужские руки обнимают со спины:

— Как насчет совместных процедур, Марика Даль?

Ингвар! И судя по стояку, упирающемуся мне в задницу, речь совсем не о мытье!

* * *

Прикрываться нечем. Путь к отступлению отрезан. Ингвар осматривает меня с головы до ног, как породистую лощадь, пока его руки бесстыдно обследуют тело — сжимают талию, поднимаются выше, обхватывают грудь, стискивают соски, устремляются к шее, где замирают, словно муж собрался меня душить. Сглатываю нервно, чувствуя, как пальцы снаружи упираются в гортань.

— Нельзя такую фигуру прятать под одеждой, — бесстыдник усмехается, явно довольный замешательством, а после заводит ладонь мне за спину и стягивает в хвост длинные волосы, оттягивая, вынуждая выгибаться назад, подставляясь его поцелуям.

— Ингвар, не надо, — звучит жалко и жалобно, а не резким приказом, как бы хотелось.

— Почему? — горячий шепот на самое ухо. Губы затягивают мочку, а большой палец очерчивает рот, мнет