ладошке морковную палочку, неугомонное дитя носится по кругу за опрометчиво не улетевшим на юг гусем, а мы, наконец-то, переходим к главному:

— Видела Алинино интервью? — Вера не сводит с дочери глаз.

— Вся страна видела, — кривлюсь, вспоминая фальшивые слезы рыжей.

— Мы работали вместе. Тогда она мне казалась неплохой, можно сказать, почти дружили.

— С женой Радкевича?

— Тогда она не была его женой. Просто помощница юриста, но с ее помощью Граф пытался прибрать к рукам всю контору.

— Граф? — удивленно выгибаю бровь. Этого титула я раньше не слышала.*(подробнее историю Графа можно прочесть в первой части цикла «Без права на счастье»)

— Да, его так называли… — Вера замолкает, будто подбирая слова, а затем выплевывает в неожиданной ненавистью, — подельники. Бандиты. Сутенеры. Убийцы.

Мы редко говорим о прошлом — это своего рода табу. Что было в России, должно оставаться в России, но такой подругу я не видела ни разу: в глазах злоба, губы поджаты, шумное дыхание слышно в паре шагов.

— Герман разберется, — говорит успокаиваясь. Мне бы такую веру в мужа. Про Ингвара с уверенностью можно сказать только, что он не пропустит ни одних стройных ног.

— Как у вас дела, не считая всего этого? — Вера переводит разговор. Мрачное прошлое на дне фиалковых глаз развеивается, так и оставаясь тайной. Что скрывает эта хрупкая девушка, как и я, привезенная мужчиной в чужую страну, отвергнувшая все, что было раньше ради семьи? Только сейчас осознаю, что никогда не пыталась вывести Верку на откровенность, словно говорить о себе мне нравится больше, чем слушать собеседника. Обычно немногословная Варшавская для таких монологов подходит идеально. Вот и сейчас она ждет мой ответ, наблюдая за дочерью, а я вместо того, чтобы рассказать известное про убийство Ольги и попытаться вместе с подругой разобраться в происходящем, внезапно выдаю:

— Мы решили развестись.

— Что⁈ — удивляется Вера искренне. Еще бы, пускать пыль в глаза Ингвар умеет, а про его похождения мне рассказывать стыдно. Светские же сплетни, которыми полнятся таблоиды, не доходят до финской дыры, в которой обосновались Варшавские.

— Почему? У вас же все было хорошо. Вы — такая красивая пара, так идете друг другу… — недоумевает подруга. — Что случилось?

— Ничего никогда не было хорошо, — чеканю слова, наполняясь решимостью. Я слишком долго держала в себе эту боль, умалчивала от всех, в одиночестве переживая унижение и позор. Брак, а с ним и весь мир уже летят к чертям, так почему бы не подтолкнуть эту лавину? Хуже не будет.

— Он меня изнасиловал, — впервые говорю вслух то, что выгрызало черную дыру в душе долгие пять лет.

Вера просыпает на землю орехи для белок. Разворачивается ко мне так резко, что светлые волосы, взметаясь, щекочут лицо.

— Рассказывай! — фиалковые глаза темнеют, наливаясь лиловой грозой.

И я говорю.

Это случилось в марте 95го на острове Эланд.

Глава 5

Кальмар-Эланд 95ый

*(Кальмар — город на юго-востоке Швеции, ближайших к острову Эланд)

Ингвар

Марика сводит меня с ума. Ветер Балтики треплет длинные русые волосы, а она подставляет лицо порывам и улыбается каким-то мыслям. Я бы отдал все наследство узнать, что творится в этой хорошенькой голове. Сдержанная, статная, собранная, так непохожая на других, бывших в моей жизни. Хотя скорее всего, дело просто в длительном воздержании и ее недоступности. Три месяца у меня не было секса. Вместо активной половой жизни — кипучая деятельность и кошки-мышки с врагами. Внезапно оказалось не до баб, а та единственная, что все это время была рядом, держала на расстоянии, позволяя лишь обнимать и целовать в щеку. Но сегодня все изменится — мэрия Кальмара зарегистрировала брак, превратив меня в женатого мужчину, а Марину Кузнецову — во фру Даль. Завтра эта новость облетит все СМИ, и суда слетятся охочие до сенсации журналюги, но сейчас на моих губах еще чувствуется ее поцелуй — наш первый, но далеко не последний, уж я постараюсь! Эта ледяная валькирия сегодня станет моей не только на бумаге, но и в жизни. Уж мы разожжем огонь страсти в этом ладном теле!

Сдерживаться нет ни сил, ни желания. Не будь сейчас промозглый март, мы бы уже кувыркались на какой-нибудь поляне или устроили секс марафон на пляже. Благо еще со времен колледжа знаю с десяток укромных мест в окрестностях. Но нас ждем вилла на Эланде и медовый месяц среди чаек, маяков и ветряных мельниц. Что еще нужно, когда стояк рвет карман?

Облокотившись на перила моста, в обтягивающих задницу светлых брюках, Марика чертовски хороша. Подхожу, обнимая за талию и притягивая к себе. Губы цвета спелой вишни улыбаются приглашающе томно. Все слова тут же вылетают из головы: к чему разговоры, когда язык желаний однозначен? Я хочу эту женщину, чертовски сильно хочу. Поцелуй уже несдержан в противовес официальному, язык рвется вглубь, обследует изнанку губ, требует ответа и встречает робкое, дразнящее согласие. Игра в недоступную недотрогу заводит еще больше — руки уже соскальзывают с пояса, лезут под куртку, норовят исследовать тело в моих объятиях.

— Игорь, люди смотрят… — шепчет Марика, обжигая горячим дыханием.

— Пусть, — рычу в ответ. Какое нам дело до завистников? Не хочу отрываться от ее губ. Не хочу и не могу. Но в одном жена (вот ведь странное новое слово в моей жизни!) права — надо побыстрее добраться туда, где нас не привлекут за неприличное поведение в общественном месте. А то, что у меня на уме, на приличие точно не тянет.

До Эланда гоню на пределе допустимой скорости — задержки в виде полиции нам сейчас ни к чему. Марика избегает на меня смотреть, но ладонь с коленки не убирает и даже позволяет пальцам протиснуться между сжатых бедер.

— Все так стремительно происходит… — говорит, когда гравий подъездной дорожки скрипит под колесами останавливающегося автомобиля.

— А по мне так — слишком долго, — сообщаю, склоняясь для поцелуя, но в очередной раз получаю вместо влаги губ кожу щеки. Ну сколько можно⁈

— У нас же фиктивный брак? — почти шепчет, когда, поднимаясь по ступеням крыльца, я беру ее руку и переплетаю наши пальцы.

— Только от нас зависит, станет ли он настоящим, фру Даль. Я бы этого очень хотел, — мы стоим у входных дверей и в темном стекле отражаются силуэты мужчины и женщины, решающихся на шаг в новую жизнь.

— Мне бы тоже хотелось, — произносит, отводя взгляд, — но…

Какие могут быть «но»⁈ — в дом мы входим уже единым существом, сплетенным в поцелуе и объятиях. Марика не сразу,