— Ты — моя жена, я — твой муж. Я возбужден и хочу тебя. А у тебя, насколько мне известно, на ближайшую неделю нет других планов.

— Ты хочешь заниматься этим всю неделю? — сказать, что я в ужасе, это сильно преуменьшить.

— С перерывами на еду, алкоголь и сон. Ну, насчет сна, я пока в раздумьях, — гаденыш усмехается, а я открываю рот, чтобы возразить и чуть не давлюсь большим пальцем, толкающимся в небо и вращающимся так, что приходится поджимать язык — иначе столкновение неизбежно.

— Ну же, фру, побалуй муженька. Такие губки созданы не только для поцелуев и бесед.

«На что он намекает?» — пытаюсь вертеть головой, но хватка у Ингвара крепкая — ладонь на затылке лишает свободы, но хоть палец покидает рот. Вероятно, так и не получив желаемого.

— Чего ты хочешь? — хриплю, еще не отойдя от странной и какой-то дикой ласки. Ингвар так близко, что хер то и дело бьется в бедро, а дыхание мужа вытесняется ароматы средства для душа. В графине был коньяк — ясно по выхлопу. Даль возбужден и пьян, и даже моего сексуального опыта хватает, чтобы понять: этот коктейль не для детских игр в ладушки.

Словно прочитав мысли, сатироман* (сатириазис/сатиромания — мужское заболевание, аналогичное женской нимфомании. Таким мужчинам для удовлетворения требуется несколько половых актов подряд, при этом они часто проявляют жестокость к себе и партнерше) ловит мою ладонь и кладет на свой торчащий фаллос со словами:

— Приласкай его, — шепчет интимно, опаляя горячим дыханием щеку.

Что⁈ Да я теперь хлоркой неделю руки отмывать буду! Вырываю ладонь, пытаясь дать пощечину, но встречаю лишь довольную ухмылку.

— Не хочешь так, можно и ротиком. Я только за.

Господи-Боже, да он действительно извращенец! Неужели муж может предлагать такое жене?

— Я тебе не шлюха! — возмущение и злость выплескиваются наружу состоянием аффекта. Умудряюсь каким-то образом вырваться и залепляю-таки оплеуху этой наглой бесстыдной харе. Странно, но Ингвар продолжает лыбиться и не пытается меня удержать.

Поскальзываясь на полу, вылетаю из душевой кабинки, хватаю с вешалки первый попавшийся халат и бегу прочь. Прочь от бесстыдных рук, лапающих там, где и подумать стыдно, от адских бесов, пляшущих в голубых глазах, от крепкого, как камень, члена, обжигающего без огня, и от тянущей, томной боли, поселившейся внизу живота.

Не думая, что делаю, путаясь в полах халата, в который можно завернуть двух таких, как я, перескакиваю через пару ступеней, вмиг оказываясь на верхней площадке винтовой лестницы, и опять сталкиваюсь нос к носу все с той же улыбчивой горничной. Правда, в этот раз девушка таращится на меня с удивленным испугом, не успев спрятать истинные эмоции под профессиональную мимику.

Здесь наверху все проще — без модного дизайна и дорогой отделки. Два кресла под мансардным окном и низенький столик между ними. Три двери, одна из которых открыта, а за ней чистенькая комната, откуда по всей видимости только что вышла служанка. Кажется, я ворвалась на этаж прислуги. Ингвар за мной не бежит, внизу вообще тишина — ни шагов, ни хлопающих дверей, но адреналин в крови все равно зашкаливает, а мозг подкидывает на язык самую дебильную из всех версий:

— У вас есть свободная комната? В моей стране женщины должны спать отдельно от мужа в особые дни, — говорю, чувствуя, как от стыда загораются не только щеки, но и уши.

Горничная непонимающе хлопает глазами и виновато улыбается. Ее русский недостаточно хорош? Мой шведский вообще кошмарен. Приходится переходить на английский, по которому всегда была твердая «пять», но как сказать на нем «критические дни» я понятия не имею. Обхожусь странным словосочетанием «ежемесячные проблемы», прикладывая для убедительной демонстрации ладонь к низу живота.

Улыбка сменяется из недоуменной в понимающую. Из кармана формы девушка извлекает ключ и отпирает одну из дверей — за ней практически точная копия комнаты прислуги, только видно — необжитая.

— Можно? — спрашиваю на всякий случай, не рискуя входить.

— Внизу есть спальни для господ. Могу вас проводить, — мое замешательство горничная принимает за высокомерную брезгливость. Перспектива спуститься и наткнуться на хер мужа срабатывает лучше пинка под зад. Со словами невнятной благодарности сразу на всех трех языках влетаю внутрь и запираюсь. Не успеваю даже осмотреться, как в дверь стучат — Ингвар! Сердце заходится в бешеной пляске, я молчу, лихорадочно строя планы баррикад и побега через окно. Но с той стороны доносится:

— Госпожа Марика, я принесла вам необходимое.

Боязливо выглядываю в холл — в руках горничной коробка тампонов, упаковка прокладок, пузырек обезболивающего и, что уж совсем поразительно, спортивный костюм и комплект трикотажного белья без изысков: трусы и топ. Из своих запасов, что ли? Но вещи новые, с ценником.

— Господин Ингвар распорядился два дня назад подготовить гардеробную к вашему приезду.

Я киваю, избегая вопросов и следующей за ними беседы. Прячусь, запираясь на ключ. Я замужем за наследником многомиллионного состояния. Мой брак — спасение от депортации и вероятной смерти. Мой муж — щедр и практичен, даже трусы на «те самые дни» купил. А то, что случилось внизу — плата за жизнь и богатство. Я сама согласилась на сделку, вот только подписывая свидетельство о браке, не знала, что заключаю контракт с самим дьяволом.

* * *

Стокгольм. 99-й

Марика

Верка слушает не перебивая. Изредка покусывает край кофейного стаканчика, но чаще задумчиво молчит. Лишь когда я сообщаю, что мое добровольное заточение в комнате прислуги продолжалось месяц, подруга спрашивает:

— Ингвар знает, что был у тебя первым?

— Нет! Конечно, нет. Ты первая, кому я это рассказала, — отвечая, чувствую, как опять краснею, хотя давно научилась контролировать эмоции и стала значительно спокойнее относиться к интимным аспектам жизни.

— Почему ты ему не призналась? — в тоне Варшавской проскальзывают нотки, больше характерные для ее мужа — бывшего следока.

— Он не дал мне и слова вставить! Вообще слушать не хотел! Да и чтобы это изменило с таким, как он? — от возмущения я даже проливаю напиток на снег.

— Полагаю, все. Ингвар, безусловно, эгоист и кобель, но он не насильник.

— Тебя там не было! — то, как подруга выгораживает моего муженька, раздражает.

— Да. Не было. Но я знаю, что такое насилие, — фиалковые глаза темны и страшны. В них бездна — боли, ненависти, отвращение. Кромешный ад, в который я не могу смотреть. Не выдерживая, отвожу взгляд, уже мягче спрашивая:

— Откуда?

Вера смотрит вдаль, а на деле вглубь себя, в прошлое, куда я погрузила ее своим откровением. Успеваю допить кофе,