правилам перевозки детей, не спуская Надю с колен. А мелкая только и рада возможности посидеть «на ручках».

— Марин, можно воспользоваться твоим интернетом? — спрашивает Варшавская, когда мы останавливаемся у парадного входа.

— Мы пойдем к деде? — встревает Надин, восторженно подпрыгивая на месте. «Деда» — это Виктор Даль не только мой свекр, но и крестный дочери Германа и Веры, и, кажется, младшая Варшавская единственное, кроме двух борзых, существо, способное вызвать у старого аристократа искреннюю улыбку.

— Если он у себя и не занят, — обнадеживать малышку не хочется — шансы, что патриарх семьи сегодня принимает — невелики. — Но мы точно возьмем мороженое.

— Шоколадное? — сияет мелкая.

— Ага, — киваю рассеянно, осматривая улицу на предмет караулящих папарацци. Похоже, смерть Ольги, как и любая «новость на час» перестала быть горячей. Из подозрительного только темное пальто в телефонной будке, но нельзя же всерьез подозревать всех подряд? Алекс приходит к тому же выводу, потому как, оглядевшись, выходит и открывает мне дверь.

Хочется втянуть голову, ссутулиться или стать невидимкой. Даже в дежурном приветствие портье чудится подтекст. Я словно слышу, как за спиной шушукаются, обсуждая дела моей семьи. Пока еще моей. Ничего, через полгода найдется новый повод для сплетен, когда «идеальная пара» Ингвар и Марика подадут на развод. Интересно, в университетском городке мне тоже перемоют все кости и перетрясут грязное белье или профессиональная этика сохранит видимость приличий?

Пока я стараюсь держать лицо и тянуть дежурную улыбку, Верку волочет за собой через холл маленький красный торнадо. Надя умудряется задать десяток вопросов, залезть в парочку цветочных горшков, показать язык степенному шведскому карапузу и погладить испуганную дерзким напором кошку на руках чопорной дамы неопределенного возраста. Откуда у детства столько энергии? После почти бессонной ночи мне хочется залезть под одеяло и, сделав вид, что я в домике, спрятаться от происходящего минимум до весны. Но после Рождества меня ждут в Упсале — мечта получить постоянное место на кафедре может вот-вот осуществиться. Радкевичи, убийство, блондинка, развод — все это так некстати! Но, хочешь рассмешить Бога — расскажи о своих планах. Должно быть, тот, кто за нами наблюдает, сейчас хохочет до колик.

Мои попытки соблюсти приличия терпят сокрушительное поражение, когда дочь Варшавских вырывается-таки из материнских рук и с разгона запрыгивает в мои, сообщая на весь отель:

— Поехали, бля!

Алекс фыркает, подавляя хохот, а мы с Верой переглядываемся:

— Надюш, ты где такие слова услышала?

— Тетя с Кололем так сказала, а чо?

— Что, — на автомате поправляет дочку мать, добавляя, — это плохое слово, его нельзя говорить.

— Бля? — уточняет невозмутимая малышка, вгоняя Веру в стыдливый румянец, а меня в истеричное хихиканье. Русский тут, конечно, мало кто знает, но материться на нашем шведы научились еще во времена Полтавской битвы. Воспитательной беседе мешает яркий блик солнечного зайчика, ослепляющий меня на миг и вызывающий чихание. Источник отраженного света — линза объектива на фотоаппарате, который пытается спрятать в сумку фигура в темном пальто на другой стороне улицы. Вот что значит — жизнь под прицелом! Репортеры пасут каждый шаг.

Алексей считывает мое растерянное недоумение и со словами: «Я разберусь», подталкивает нас с Веркой и Надей к лифту. Все в порядке — повторяю про себя, как мантру, пока бездумно глажу светлые кудряшки непоседы, строящей смешные рожицы своему отражению в зеркале.

— Ты позвонила Герману? — Вера погружена в мысли и кивает задумчиво, но она явно знает больше, чем говорит, и меня это уже не просто раздражает, а бесит. Время для личных тайн кончилось, если мы сейчас не выложим на стол все карты и не сплотим усилия — враги победят.

— Зачем тебе интернет? — спрашиваю уже в номере, когда подруга, даже не снимая верхней одежды, садится за ноутбук.

— Матери хочу написать, — бросает, стиснув зубы.

Что отношения у Веры с самой близкой и единственной родственницей натянутые — я знаю. До рождения Нади они не общались несколько лет, да и сейчас больше похожи на приятелей по переписке, чем на мать и дочь. Примерно раз в месяц Варшавская шлет бабушке скан свежего фото внучки, а та отвечает общими фразами, правда, регулярно прикладывая фотографии на фоне очередной американской достопримечательности. Почти сразу после нашего бегства из России Анна Николаевна Смирнова подалась в Штаты — уехала по туристической визе и задержалась в статусе нелегальной домработницы. По словам Веры, у матери все отлично — деньги, работа, мужчина. «Ты не хочешь с ней встретиться? Вы могли бы слетать всей семьей, познакомить бабушку с единственной внучкой?» — однажды спросила я. «Нет!» — ответ Верки был лаконично категоричен, и больше тему матери мы в разговорах не затрагивали. До сегодняшнего дня. Похоже, смерть Ольги Даль вытащит всех скелетов из наших шкафов.

— Ты знаешь, кто та женщина в парке? — пристроив Надю на диван перед телевизором, где по кабельному идет «История игрушек» и, вручив девочке непозволительно большое ведерко шоколадного мороженого, принимаюсь пытать явно не стремящуюся делиться догадками подругу.

— Давай дождемся Германа, — пытается отбиться Верка, но я могу быть очень въедливой занудой, и Варшавская сдается:

— У меня был парень, первая любовь — Димка Королев, все звали его Королем. И лучшая подруга — Наташка. А еще был Шланг… — фиалковые глаза прикрываются дрожащими ресницами, алые губы прикушены до бледности. Слова явно даются с трудом.

— Шланг?

— Сергей Кравчук, подонок, отморозок и убийца, — Вера говорит очень тихо, не открывая глаз. — Он убил Короля и забрал себе все — его бизнес и его девушку.

— То есть тебя? — уточняю, не желая верить. Услышанное звучит дико, точно не жизнь, а бандитский фильм про мафию. Но короткий кивок и судорожный, подавляющий слезы, глоток подтверждают правдивость сказанного.

— Герман его поймал и посадил, а подельники задушили в изоляторе, чтобы не выдал. Но Наташка его любила и обвинила во всем меня. Почерк на открытке и кличка собаки — это послание из прошлого. Я девять лет сидела с Наталой за одной партой — эти дурацкие закорючки ни с чем не спутаю.

— Но как она связана с Радкевичами? — разглядываю надпись, пытаясь определить характер по почерку, но округлые размашистые буквы нарочито декоративны, точно пишущий очень старался создать красоту.

— Понятия не имею. Кравчук работал на Графа, то есть Владимира Радкевича. А с бывшей подругой я не общалась с Димкиных похорон. Но мать должна быть в курсе — Анна Николаевна любит поддерживать связи с нужными людьми, на всякий случай — вдруг пригодятся.

Электронная почта пиликает входящим. Верка дергается, лезет проверять, но внезапно меняется в