Неудивительно, что отец не устоял. Но что-то в фотографии неправильно: тонкая белая бумага, четкий оттиск. Перевернув, вижу надпись карандашом: «Настя, июль 99го».

— Какая еще Настя⁈ — удивляюсь вслух, понимая, что снимок свежий, оттого нестыковка с бумагой и качеством печати.

— У вас завидно близкие семейные отношения, — язвительно замечает Герман. — Анастасия Викторовна Даль, одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения — твоя сестра.

Сестра⁈ Что, блядь, за санта-барбара⁈

* * *

Марика

Теперь мы все под колпаком, а я опять с охраной. Алекс только рад исполнить приказ хозяина и следовать за мной по пятам. Еще бы — еду не куда-нибудь, а на встречу с его обожаемой Верой. Давно бы нашел себе другой объект для любви, но нет, кажется, парню нравится страдать по недоступной мечте. А Верка на тысячу процентов — Германа. Муж и дочь — весь ее мир. Никогда бы так не смогла — без университета, проектов и студентов от Марики Даль останется только оболочка. Но — каждому свое, и Варшавская сейчас — единственная, с кем я могу поговорить откровенно и по душам.

Из отеля выхожу, нарядившись в духе шпионских фильмов — в солнцезащитных очках и накинув на голову объемный палантин. В Стокгольме морось и хмарь, точно родной Питер передает привет. Папарацци все еще дежурят у главного входа, потому благодарно кладу несколько сотен крон в нагрудный карман молоденького портье-финна, проводившего через прачечную.

Черная Вольво с затемненными стеклами уже ждет у входа. Все-таки что-то в семействе Далей есть от российских предков — в стране, где больше половины населения ездит на сильно потасканных авто и покупает машины с пробегом, только что сошедшая с конвейера модель уже сама по себе — провокация, привлекающая внимание. А тонировка и того круче — здесь занавески-то на окна половина не вешает.

Стараясь вести себя как не в чем ни бывало, иду до машины быстро, но без суеты. По сторонам тоже особо не смотрю — не хватало еще попасть на видео этакой нервной истеричкой, замышляющей что-то противозаконное. И все же — сильно не по себе. Кажется, что за каждым углом притаился жадный до чужих страданий и позора репортер. Боковым зрением замечаю движение — просто прохожая, одетая примерно так же, как и я — темное пальто с капюшоном — спешит по своим делам по узкой улочке старинного города. Но чувства на взводе, и в каждой тени видится враг.

Выдохнуть и немного расслабиться выходит только в салоне, где играет тихий джаз, а в подлокотнике стоит кофе. Верный пес моего мужа неплохо изучил и мои привычки.

— Спасибо, Алекс.

— Не за что, Марина Владимировна. Игорь Викторович сказал выполнять все ваши распоряжения.

— Может, и кanelbullar*(традиционная шведская выпечка — булочки с корицей и кардамоном) напек, чтобы жену задобрить? — язвлю, мысленно ругая саму себя — Леха не виноват в наших с Ингваром разборках. Парень искренен, честен и тверд в своих привязанностях и работе. Но попытка уколоть обламывается о широкую улыбку:

— Как угадали? В салоне булками пахнет, да? — с переднего сидения протягивается бумажный пакет с эмблемой любимой кондитерской, а там — даже не открывая знаю — сдоба для меня, миндальный пирог для Веры и хрустящее ореховое печенье для неугомонной Надюши.

— Когда успел? — в очередной раз поражаюсь внимательности этого парня, только в прошлом году ставшего совершеннолетним по местным законам.* (21 год в Швеции).

— Так это, чего тут успевать. Пекарня ж через две гаты* (gata — улица по-шведски), — от смущения на щеках проступают забавные ямочки, которые могли бы разбить не одно девичье сердце, будь Алексей более любвеобильным. А я вгрызаюсь зубами в еще теплую булку и отпиваю большой глоток первого, но явно не последнего на сегодня кофе. Семечко кардамона слегка холодит язык, легкая кислинка напитка обволакивает небо, а от улыбки водителя в зеркале заднего вида становится чуть легче жить. Может быть, все обойдется? Может быть. Только я давно не верю в чудеса.

* * *

Пять лет назад, когда я первый раз оказалась в Стокгольме, тоже была зима, только более снежная, чем эта. Ингвар взял термос крепленного коньяком глега*(горячее вино с пряностями типа глинтвейна) и вызвался гидом по городу. Он искрометно шутил, травил байки и откровенно меня спаивал, при этом сохраняя почти пионерское расстояние. И, когда спустя три часа прогулки, сидя на скамейке с видом на город, мы взялись за руки, я поняла, что влюбляюсь — в эту раскинувшуюся на извилистых берегах озера столицу тогда еще чужой страны и мужчину с голубыми глазами, в которых пляшут бесшабашные черти. Разливая остатки горячего вина, Ингвар сказал, что самый простой способ получить вид на жительство, а затем и гражданство — выйти замуж. А я, пьяная от горячего вина и одурманенная опытным соблазнителем, ответила «Да». Впрочем, а был ли у меня другой выбор?

Та скамейка с видом на Стокгольм до сих пор любимое место в Скансене* (парк-зоопарк-музей под открытым небом на острове музеев в центре Стокгольма), но сегодня не до ностальгии и созерцания красот.

— Лика! — несется ко мне маленький вихрь, не выговаривающий букву «р», но способный сбить с ног своей непосредственной любовью.

— Надин, — улыбаюсь впервые за несколько дней, подхватывая на руки малышку в красном комбинезоне, уже потерявшую интерес ко мне, зато сунувшую любопытный нос в кулек с печеньем.

— Привет, Марин, — Вера подходит следом за дочерью. Светлые волосы, фиалковые глаза, шубка из серебристого меха. Из нас двоих — она красавица, я дурнушка. Объективно и без самокритики — Вера Варшавская — самая красивая женщина из всех, кого мне доводилось встречать. Но, кажется, ей абсолютно плевать, что даже сдержанные шведы от мала до велика как один оборачиваются вслед. Герман определенно нелегально вывез из России настоящее сокровище в виде жены.

Их дочь — компиляция красоты матери и силы отцовского духа. Упрямства и энергии этой малышке хватит на десятерых. Пока мы неторопливо поднимаемся по ступеням, обмениваясь общими фразами для раскачки диалога, Надя успевает дюжину раз метнуться на самый верх и обратно, каждый раз получая в награду за марафон по печеньке. Пакет быстро пустеет, а девчушка недовольно морщит нос и требует купить голодному ребенку орешек для белочек и морковки для оленя. Планирует ли бедная голодающая девочка поделиться с животиной едой, мы не уточняем, переглядываясь с улыбкой и без раздумий потакая капризу. На центральной площади Скансена — рождественский базар, но полдень буднего дня немноголюден. Спрятав за щеку орешек и зажав в