саг держится на характере и силе воли, чтобы не показать какому-то залетному гастролёру свой страх. Черт, так несложно и влюбиться! Отпускаю Маринину ладонь только чтобы поднять ствол — заляпанный ее кровью, как и все место преступления. Fan!*(шведское ругательство, дословно «черт!», но по смыслу ближе к русскому «блядь») Девка — труп. Не Радкевичи, так менты — церемониться не будут, повесят собак с парой глухарей в придачу.

— Это была самозащита, — слышу не очень уверенное за спиной, когда, оставив ее одергивать платье и пытаться пригладить волосы, иду туда, где два бездыханных тела отдают подворотне свою грязную кровь.

— Всем по хуй, — сообщаю, отправляя контрольные — в грудь и в голову. Мой враг повержен не мной, но спущенная по его приказу пуля вернулась в сердце мерзавца. Дырка от огнестрела в заднице отзывается болью отмщения. Интересно, сколько еще раз Варшавский припомнит мне позорное ранение? Предвкушаю подколы вроде «целил в голову — попал в жопу. Все логично — ты же ей и думаешь!»

— Помоги! — бросаю через плечо, обтираю ствол рубахой и вкладываю в руку амбала с распухшей рожей и сломанной шеей.

— Что делать? — возникает рядом. Спина прямая, в глазах решимость, но зубы стучат — от страха? Или от холода? Все-таки в одном платье, а кругом зима.

— Хаос, — не вдаваясь в детали, пинаю ближайший сугроб — мусор, окурки, осколки бутылок летят под ноги. Подбираю кусок льда и прицельно кидаю в окно — соседнее с тем, откуда выпал охранник Михаила. Марина наблюдает, сечет каждое движение, точно оценивает ситуацию и взвешивает все «за» и «против». Как ты, такая разумная, оказалась зажата у стены этим мудачьем? Или верно говорят, и на самую толковую бабу найдется хер винтом? После поговорим, если выживем, конечно.

Продолжая «портить» место преступления, опрокидываю мусорный бак, заваливая наши следы объедками с кухни, обрывками газет и прочим хламом. Марина наконец-то присоединяется — пинает сапогами снег, разрывает какой-то мешок с отходами и выворачивает его на Михея.

— Он тебя…? — продолжать не требуется. Во встречном взгляде резкая злость:

— Нет!

Отлично. Спрашивал не из любопытства. Лишний биоматериал криминалистам ни к чему. Впрочем, мое наличие здесь доказать проблематично, а вот отмазаться у этой красотки не выйдет. По-любому найдутся свидетели.

— Есть куда уехать? — спрашиваю, схватив за плечи и развернув в себе. Уж больно рьяно начала пинать неподвижное тело неудавшегося насильника.

Качает головой, но не вырывается, хотя в глазах веры мне нет.

— Родные?

Тут Марина напрягается. Думает, планирую от нее избавиться, не иначе. Зрачки сужаются несмотря на темень, а в карей радужке вспыхивают зеленые искры. Как рентгеном просвечивает, вельва!*(в скандинавской мифологии — колдунья, ведьма)

— Тетка в Киеве, — отвечает, наконец. Нда, попала — так попала! Никто не вспомнит, не станет искать. Бросить здесь или дать уйти — исход один — скорая, и не факт, что легкая смерть. И, судя по глазам, все она понимает, эта девушка с армейской выдержкой и модельной внешностью.

— Со мной поедешь, — на самом деле это вопрос, хоть и звучит утверждением. Сейчас не до уговоров. Откажется, придется силой к Алексу в тачку запихивать. Характер-характером, но меня сдаст, сама того не желая. И не таких ломали. Но иллюзию выбора никто не отменял — многие ее даже считают свободой.

— Куда? — хороший знак.

— Подальше отсюда. В глушь, в Карелию.

— Меня будут искать, — губы поджаты, в глазах сомнение, пальцы на ремне сумочки мелко дрожат. Понимаю, дорогая. Первый встречный, на твоих глазах ввязавшийся в драку и хладнокровно выпустивших в тело две пули — сомнительная компания для путешествия «туда, не знаю куда, за тем, неведомо чем».

— Так себе начало сказочки, — усмехаюсь, продолжая мысль вслух. — Искать будут, но лучше, чтобы не нашли.

«Можно ли тебе доверять?» — весь язык ее тела задает этот вопрос, но Марина молчит. Сверлит взглядом и дергается, когда на углу слышится визг тормозов. Лехину манеру езды я узнаю по звуку, не оборачиваясь.

— Это за мной, — сообщаю, итожа, — время на раздумья кончилось. Остаться и сдохнуть или уехать и, возможно, тоже сдохнуть. Как повезет.

— Ладно, — и она вновь сжимает протянутую ладонь.

В микроавтобусе уже Герман со своей Верой, как и договаривались. Варшавский, мягко говоря, не в восторге от бонус-пассажира:

— Игорь, это что за херня⁈ — рычит, когда моя спасительница и соучастница залезает в салон.

— Это не херня — это Марина, и она едет с нами.

Здесь нечего обсуждать. Мы в ответе за тех, кого спасли и отвечаем перед теми, кто спас нас. Вольно или невольно. Никогда не знаешь, в каком переулке тебе поджидает сама Судьба.

Глава 4

Стокгольм 99го

Марика

Иррациональный всеобъемлющий страх подкашивает ноги, едва переступаю порог номера. На полу у кушетки я та же испуганная недотепа, что и пять лет назад. Только вместо грязной подворотни пятизвездочная чистота, а аспирантку сменила уважаемая доктор наук, точнее, кандидатка, если мерить русской системой*(европейские звания отличаются — российский кандидат наук=доктор философии по Болонской системе). Но боль в ладонях та же, хотя на сей раз фантомная, а истерика внутри нарастает похлеще той — первой.

Они говорили: никто не будет искать за границей. Радкевич и сам ходил под следствием, менты спишут на разборки ОПГ* (Организованной преступной группировки), никто не вспомнит про какую-то девку. Они убеждали — невестка Виктора Даля — такой статус защитит лучше бронежилета и толпы телохранителей, к тому же гражданство Евросоюза не каждому приносят на блюдечке с голубой каемочкой. И я поверила. Почти. Но прятки оказались детскими — точно я, мелкая дуреха, хихикаю под кроватью, пока бабушка заглядывает за шторы и в шкаф, причитая: «Где же моя Муся, куда пропала?», и невдомек мне, наивной, что это лишь игра, дозволение взрослого и сильного наивному и слабому почувствовать свое превосходство.

Прятки кончились. Тук-тук-тук — в ванной труп — лучше «палочки за себя». Нас нашли и теперь — кто быстрее. Догонялки на выживание. Приз — два контрольных — в голову и грудь. Как тогда в переулке — Ингвар, добивающий Михаила. Хладнокровный убийца или мститель? Ингвар Даль трахает и убивает с одним выражением лица — с этой вечной ухмылкой.

Стоит вспомнить мужа, как дверь открывается, впуская высокую, широкоплечую фигуру. Мои метр восемьдесят выглядят весьма скромно на фоне его ста девяноста. Удивительно, но в этот раз обходится без язвительных шуток и похабных комментариев. Молча и даже не улыбаясь подходит к бару и берет две стопки, а после плюхается на пол