ждать, — а затем подмигивает и чмокает в лоб. Этот чокнутый не может не паясничать даже на краю пропасти!

О том, что идея пойти к себе плохая, соображаю, как только за спиной закрывается дверь и я остаюсь один на один с пустотой снаружи и липким, не дающим думать ни о чем другом страхом внутри. Мне опять двадцать два, и даже это вязаное платье почти такое же, как было на мне в ту злополучную ночь.

Глава 3

Санкт-Петербург, январь 1995-го

Марина

Полгода как не стало мамы. Мне совсем не хочется быть в этом прокуренном помещении, улыбаться, будто я рада происходящему, и делать вид, что все хорошо. Но ФИНЭК* (Санкт-Петербургский университет экономики и финансов) не отстает от повсеместной моды на конкурсы красоты и празднует Татьянин день* (25-е января день студентов), выбирая «Мисс Университет».

От участия в конкурсе я отвертелась, хотя декан уверял, что первый год аспирантуры считается таким же обучением. А вот от административной работы сотрудницу кафедры никто не освобождал. Каким образом я, предпочитающая живым людям труды давно умерших, и не способная отличить «фирмУ» от подделки, оказалась ответственной за работу со спонсорами, одному Богу известно. Но, похоже, здесь не обошлось без участия нашего главного благодетеля — крутого бизнесмена Владимира Радкевича, а точнее, его младшего брата Михаила. Главный приз конкурса предоставлен их турфирмой — поездка в Турцию и работа в международном модельном агентстве. Зачем последнее обучающимся на бухгалтеров и экономистов — мне не понять, но девочки за кулисами перешептываются восторженно от такой перспективы. А я как загнанный в ловушку зверь, то и дело озираюсь, не маячит ли на горизонте короткостриженый амбал в малиновом пиджаке. Он внушает мне иррациональный неконтролируемый страх, который приходится загонять оттого глубже, что никто не поймет и не разделит моих эмоций.

Когда неделю назад мы вместе с завкафедрой вышли с работы в липкую питерскую метель, а у ступеней универа поджидал шестисотый мерс младшего Радкевича, взрослая и, казалось бы, разумная женщина шепнула мне на ухо, подталкивая в спину: «Везет тебе, Маринка. Такого мужика отхватила. Не профукай свой шанс».

«Шанс» уже опустил окно и манил меня внутрь унизанной золотыми гайками ладонью. Гордо идти до метро показалось глупо и неуместно, к тому же погода не располагала даже к коротким перебежкам, а дующий вдоль канала ветер мигом забрался под пальто и выстудил ноги.

Лапать за коленки Михаил начал через двадцать минут, когда мы встряли в пробку на Ушаковском мосту. До дома оставалось десять минут быстрого бега, но выскочить из плотно зажатой между другими машины не представлялось возможным. Я попыталась отодвинуться, что крайне сложно в салоне авто. Натянула пониже подол платья и положила на колени сумку, размерами и весом больше похожую на школьный портфель.

— Такая скромница, — усмехнулся Михаил и без усилий запустил лапищу между моих ног, — это заводит.

— Перестаньте! — я оттолкнула ладонь наглеца, сильнее сжимая колени.

— Почему? — бритоголовая рожа усмехнулась, облизывая губы и нависая надо мной.

— Я этого не хочу! — прозвучало громко и истерично. Дернула ручку двери — заперто, ну конечно!

— Мариш, ты не понимаешь, отчего отказываешься, — рука легла на мое колено, а рот накрыл мой. Я принялась мычать, отбиваясь кулаками, стискивая губы, чтобы не позволить чужому языку лезть внутрь и творить непотребство. Но мужика мое сопротивление только сильнее распаляло. Он уже вжимал в сидение, навалившись всей тушей и шарил под платьем там, где никогда не бывал ни один мужчина. Мне было двадцать два года, а целовалась всего пять раз и лишь однажды видела голого парня. Дико, старомодно, но — я дала обещание! Когда мама, уже сама не своя от боли, умирала от рака, лежа в нашей заставленной мебелью комнате в коммуналке, она взяла с меня слово — дождаться того единственного, кто сорвет цветок невинности, взяв замуж. Больше всего она переживала за мою неустроенную личную жизнь и боялась, что я пойду по ее стопам — стану матерью-одиночкой, залетев от обаятельного бабника-алкаша. Сдержать обещание было легко — в библиотеках и аудиториях, где я проводила больше всего времени, мало кто обращал внимание на серую мышь. Что во мне спровоцировало кобеля в Михаиле, оставалось только догадываться.

— Хочешь поиграть в хорошую девочку и плохого парня? — выдохнул он мне в лицо, когда сзади нетерпеливо засигналили, а машины впереди наконец-то тронулись.

— Нет. Я хочу домой. Высадите меня у метро! — нервно и быстро я попыталась вернуть платью и пальто приличный вид.

Удивительно, но Радкевич-младший послушался и остановил на Черной речке.

— До завтра, Маришка! — раздалось вслед, когда я пулей вылетела из мерса и не оглядываясь рванула в метель.

На следующее утро в кабинете на столе меня ждал огромный букет алых роз с открыткой, где размашистым почерком значилось: «Спасибо за вчерашнее, сладкая девочка!» То, что текст записки известен всей кафедре сомневаться не приходилось — за спиной шептались, а заведующая многозначительно подмигивала, показывая большой палец. Два вечера Михаил караулил меня у парадного хода, но я сбегала через двор и соседние корпуса. На третий день он ввалился с корзиной конфет и фруктов, якобы обсудить детали конкурса, и все мои коллеги, хихикая и переглядываясь, быстро слились из кабинета, оставляя нас наедине. От изнасилования тут же на столе спас декан, заглянувший за документами и заставший нас обживающимися у стены. Точнее, так это выглядело со стороны. На самом деле я терпела очередное поражение, отбиваясь, пока Михаил зажимал меня, облапывая со всех сторон, между картотекой и шкафом.

Теперь о нашем «романе» и моем непотребном поведении сплетничал весь университет, а я краснела от стыда, как вареный рак и боялась признаться, что Радкевич меня преследует. Никто бы не понял, почему одинокая сирота-аспирантка отказывает такому богатому и видному мужчине. Мне выпал счастливый лотерейный билет, как считали все. А я рыдала в подушку и боялась выходить из дому и идти на работу. Даже попыталась взять больничный, но не найдя никаких симптомов, кроме повышенной нервозности и переутомления, участковый терапевт многозначительно намекнула, за какую сумму сможет на неделю освободить меня от работы. Стоимость недельной свободы от домогательств Михаила равнялась половине зарплаты. Пришлось нести крест падшей девки нового русского до конкурса красоты.

Татьянин день не лишил меня невинности тела, но вымарал душу в крови и грязи и разделил жизнь на «до» и «после».

* * *

Разгар конкурса красоты — выход в купальниках. За столиком жюри я — рядом с Радкевичем.