я не могу не посмотреть. И этого взгляда похотливому мерзавцу хватает, чтобы сделать свои идиотские выводы. — Ты ведь тоже без белья, да, Марин?

Его пальцы уже подцепляют шелк халата, обнажают плечо, скользят по расшитой золотом планке туда, где под тонкой черной материей грудь предает меня, заостряя, реагируя на близость опытного соблазнителя, сосок. По довольной улыбке, по хитрому прищуру глаз вижу — Ингвара заводит эта игра. Еще бы! Гад съел целую стаю собак, соблазняя баб всех рангов и профессий: от горничных до, если верить слухам, самой принцессы.

Его рука уже ниже, очерчивает изгиб тела, вынуждая меня вжиматься спиной в стену.

— Почему, Марин? — мокрые волосы мужа касаются моего лба. Запах моря и лесной свежести — его гель для душа — бьет по рецепторам, почти до остановки дыхания, а пальцы его, меж тем, даже не думают останавливаться — уже подцепили подол и задирают вверх, отсылая по телу нервную дрожь.

Упираюсь ладонями в грудь Ингвара. Жар пробивается даже сквозь толстый махровый халат, обжигает так, что я дергаюсь как от горячего, а он лишь прижимается плотнее, так что эрегированный член упирается мне в бедро.

— Ты же хочешь меня, Марика. Я же видел, там в номере, как ты смотрела на нас. Помнишь, когда мы трахались в последний раз? Это был Мидсоммар* (праздник середины лета в Швеции, совпадает со славянским днем Ивана Купалы) в прошлом году. За тобой накопился приличный супружеский долг, который надо отдать до развода. Почему ты всегда ломаешься, как целка-гимназистка?

Грубое сравнение отрезвляет. Я как-то выворачиваюсь, умудряясь влепить чрезмерно довольной роже пощечину и тут же сама ахаю вслед. Пальцы Ингвара добрались до моего клитора, прикрытого, вопреки его грязным домыслам, треугольником стрингов. Но имитация белья не удержит привыкшего идти напролом. Его указательный уже трется меж половых губ, норовя проникнуть внутрь.

— Скажешь, я не прав?

— Скажу, пусти меня! — извиваюсь, пытаясь лягнуть, вырваться, но вместо этого сама насаживаюсь на пальцы и возмущенно мычу. Со стороны это определенно слышится как стон согласия, на что мой ненавистный неверный муж усиливает напор, впивается в шею над ключицами и глубже погружает уже не один, а два пальца.

— Ты же собирался со мной разводиться? — попытка вернуть голосу холодную отстраненность с треском проваливается. Я шепчу и сбиваюсь на шумный вздох, когда этот гад принимается массировать клитор каким-то немыслимым, недопустимо приятным образом.

— Предпочитаю незамужних. Так меньше проблем, — усмехается муж, развязывая пояс на халате.

— Ты отвратителен! — сжимаю зубы и отворачиваюсь, когда он пытается поцеловать в губы.

— Правда? Твое тело считает иначе, — пальцы Ингвара покидают меня. Он отстраняется, чтобы с вызовом глядя мне в глаза, поднести их ко рту и демонстративно медленно слизать мою смазку с одного за другим, высовывая свой длинный розовый язык, чмокая, словно сосет чупа-чупс. Гадость!

— Ну же, Марин, скажи честно, что ты меня не хочешь.

— Я тебя ненавижу! — выпаливаю, пытаясь поднырнуть под упертую в стену руку, но оказываюсь в объятиях.

— И я тебя, — глухо звучит на ухо голос мужа, — но это не мешает мне чертовски сильно хотеть тебя выебать здесь и сейчас.

Сквозь тонкую ткань пеньюара в ягодицы упирается эрегированный член.

— Нет! — молочу кулаками на ощупь, надеясь отбиться, но зная, что проиграю. Вновь проиграю этому тренированному телу, точно сошедшему с постамента древнегреческих статуй.

— Пусти! — рычу, чувствуя, как задирается сорочка, а между ягодиц, раздвигая, толкается сильная ладонь.

— Попроси меня ласково, — шепчет подонок, прикусывая мочку уха, — ты такая мокрая тут внизу…

Я действительно хлюпаю, как похотливая текущая сука, от чего ненависть в душе разгорается только сильнее.

— Ты не слушаешь! Никогда не слушаешь! Я! Тебя! Не! Хочу! — ору, наплевав на возможных свидетелей, на папарацци внизу под окнами, на прислугу в соседнем номере, на весь мир. Хотел эмоций — получи и распишись!

— Почему ты меня не слушаешь⁈ — уже скулю, когда муж впечатывает меня в зеркало в прихожей, где в полный рост отражается мой позор и его очередное надо мной насилие.

— Потому что ты врешь, Марин. Врешь самой себе, — член Ингвара уже следует за его рукой, направляясь в меня, но за миг до проникновения раздается стук в дверь.

— Херр Ингвар, фру Марика! Херр Виктор просит вас подняться к нему как можно скорее, — слышится хорошо поставленный безэмоциональный голос. Камердинер Виктора Даля предельно вежлив, но меня отчего-то прошибает на истерический хохот, оттого более громкий, что муж прекратил попытки взять свое силой и отпустил.

— Спрячь хер, херр Ингвар! И подготовь мозги — твой отец отлично умеет их сношать! — ржу, а муж запахивает халат, удостаивая меня коротким злобным взглядом.

Глава 2

Стокгольм 99го

Марика

В святую святых великого Виктора Даля мы входим, как нашкодившие школяры в кабинет директора. Во рту пересыхает от волнения и хочется отвести взгляд — точно строгий отец наблюдал, как мы только что с его сынишкой предавались греховному непотребству вместо подготовки уроков. И хоть мы с Ингваром давно не дети, никак не могу отделаться от чувства, что Виктор Даль, как рентген — видит насквозь и читает мысли. Потому я всегда предельно вежлива, сдержано молчалива и максимально собрана, что чертовски сложно, когда тебя только что чуть не изнасиловали, глаза щиплет от непролитых слез, а горло дерет невысказанной руганью.

Ингвар перед отцом постоянно ерничает, точно напрашивается на подзатыльник или лишение наследства. Так и не поняла, чего в поведении мужа больше — соперничества молодого льва, претендующего на главенство в прайде или обиды маленького мальчика, недополучившего в детстве любви и ласки. Вполне возможно — и того и другого. Но мы оба не можем позволить ввалиться в обитель чопорного порядка и традиций в халатах на голое тело. Учитывая, что если Даль-старший приказал «как можно скорее», то время на сборы не предусмотрено, я напяливаю длинное платье — свитер, не утруждая себя ни лифчиком, ни колготками, ни макияжем, всовывая босые ноги в мягкие мокасины. Сомнительность выбора понимаю уже в лифте, куда, придерживая ногой закрывающиеся створки, вторгается муж в образе подвыпившего лесоруба — изрядно потертых джинсах, клетчатой рубахе, все еще раскрасневшийся от нашей стычки или от предстоящей беседы с отцом. Ингвар плевать хотел на все дресс-коды мира вместе взятые, и костюм на его плечах появляется исключительно для пускания пыли в глаза очередной претендентке на голую порку, но никак не для деловых переговоров. На меня, вжавшуюся в противоположную стену лифта, гад пялится с наглой улыбкой, откровенно разглядывая грудь, выпятившую