— Разумеется, нет. Она и без того получала достаточное содержание.

— А причину внезапной алчности узнал?

— Этим занимались законники. Я отношения с Ольгой много лет назад хером перечеркнул*(несмотря на грубость фразы, это достаточно распространенное в 19 м веке выражение, означающее буквально «поставить крест», хер здесь — название буквы «х»).

— И что, даже любопытство не взыграло, с чего вдруг бывшая, не дававшая о себе знать больше десяти лет, внезапно осмелела и затребовала бабла, будто ей чем обязаны?

Виктор Даль пожимает плечами — быстро и раздраженно, словно выдержка его напускная и держится только на выдрессированной годами силе воли.

— Полагаю, сейчас нас просветят, — мужчина направляет пульт на телевизор, включая громкость. Очередной выпуск новостей начинается с портретов бизнесмена и его бывшей жены. Далее следуют кадры отеля и вечеринки по случаю юбилея Виктора, а беспристрастный голос ведущего сообщает о том, что в 9.48 вечера коридорный доставил в номер пятьсот тринадцать заказанные ранее шампанское и клубнику. Дверь оказалась открыта, и сотрудник отеля разглядел перевернутую мебель, а также лужу на полу перед ванной комнатой. Вызванный им наряд полиции обнаружил тело Ольги Даль, пятидесяти двухлетней бывшей жены известного бизнесмена Виктора Даля. Детали следствия пока не разглашаются.

Далее следует краткая биографическая справка, щедро сдобренная фотографиями Ольги — когда-то успешной модели, а ныне известной светской львицы, открывшей свой фонд для помощи жертвам домашнего насилия. Виктор уже направляет пульт на экран, намереваясь отключить трансляцию, как ведущий, придерживая ладонью ухо, куда вставлен микрофон для внутренних переговоров с режиссером, сообщает:

— Только что нашему специальному корреспонденту удалось взять интервью у руководителя международного агентства, с которым Ольга Даль тесно сотрудничала последние годы.

В кадре появляется очень эффектная, хоть и практически не накрашенная просто одетая рыжеволосая девушка. С трагическим надрывом и паузами, сдерживающими рвущиеся рыдания, она повествует о прекрасной творческой личности, самоотверженно посвятившей свою жизнь помощи другим, несмотря на сложности в семье, тяжелые отношения с деспотичным бывшим мужем и сыном, настроенным его отцом против родной матери.

Виктор Даль скрежещет зубами, слушая явную ложь, а мое сердце уходит в пятки и категорически не хочет оттуда возвращаться на привычное место. Мне ни о чем не говорит должность и название фирмы рыжей красотки — президент международного модельного агентства «Golden luxury stars». Зато эта фамилия известна до боли в висках — Алина Радкевич зовут интервьюируемую.

Перевожу полный ужаса взгляд на Ингвара.

— Приплыли, блядь, — муж сжимает пустую стопку, и ни в чем не повинный хрусталь взрывается, режа осколками ладонь.

Можно сколько угодно строить планы, верить, что обманули судьбу, считать себя умнее и удачливее всех, но, если в прошлом есть страшная тайна, будьте уверены, однажды, она вас обязательно найдет.

* * *

Ингвар

Кто бы мог подумать, что из помощников юриста выходят отличные актрисы⁈ На экране по веснушчатой щеке ползет крокодилья слеза, а я вспоминаю, как эта рыжая чертовка заигрывала, строя мне глазки, в питерском офисе. Надо было брать — глядишь, не досталась бы Вовке. А теперь, судя по фамилии, Алинка — жена Владимира Радкевича, бывшего друга, бывшего партнера, бывшего «своего пацана», оказавшегося сволочью, махинатором и убийцей. Впрочем, свои руки Вован никогда не марал, отлично используя чужие. Например, младшего брата, из-за которого я и оказался женат на самой холодной женщине западного полушария. Однако сейчас Марика не выглядит ни высокомерной, ни бесчувственной — вцепилась в кофейную чашку, как в единственное спасение от дрожи в руках. Кофе не поможет, дорогая. Бери водку, хотя с учетом обстоятельств, здесь мало мне одному.

То, что смерть Ольги, братья Радкевичи и наше с Мариной приключение пятилетней давности связаны — сомневаться не приходится. Таких совпадений не бывает. Да и, признаться, по правде, мы ждали чего-то подобного все долбанные пять лет. Но сытая жизнь расслабляет булки и наращивает жирок беспечности. Особенно в этом чопорном болоте, где все чинно-ладно-правильно, хоть волком вой. Я перестал оборачиваться на улице и носить ствол. Марика вылезла из университетских библиотек. Даже Варшавский и тот как будто успокоился, так и не добившись экстрадиции Радкевича из Израиля, куда тот мухой рванул едва в России запахло жареным. Гад сбежал в страну, не выдающую преступников, и живет там припеваючи.

— Нам объявили войну, — говорю вслух, потому как повисшее в кабинете молчание требует действий, а кроме слов дать мне пока нечего. Руки чешутся что-то разбить, но в долбанном отцовском музее можно ненароком повредить наследие мировой культуры. Хватает и того, что осколки рюмки хрустят под ногами, а кровь с ладони капает на светлый ковер.

— Аптечка есть? — это Марика. Удивительно быстро взявшая себя в руки и требующая от бесшумно материализовавшегося слуги перекись, пластырь и что-то еще. Через несколько секунд жена уже садится рядом, не спрашивая, разворачивает мою ладонь и щедро заливает ее шипящей жидкостью. Кровь сворачивается, кожу щиплет, а я смотрю во все глаза на сосредоточенное бледное лицо, прикушенную нижнюю губу и тень от длинных ресниц на щеке. Пять лет назад я мог оставить ее — окровавленную, в истерике на пороге того чертова клуба — саму разбираться со своими проблемами. Сейчас, скорее всего, она была бы мертва, и я, возможно, тоже. Или гнил в русской тюрьме, откуда даже связи отца не смогли бы вытащить. Но красивые бабы — моя ахиллесова пята. Даже сейчас, зная характер этой стервы, не могу не смотреть и не замечать. Марика заканчивает обработку раны, приклеивая широкий пластырь, и ловит мой взгляд. В ее глазах колдовской зеленый разбавился карим, точно природа не смогла решить, к кому отнести эту бабу — к тем, кто плотно стоит на земле или другим, предназначенным очищающему костру. Ведьма держит меня за руку и видит насквозь:

— Значит разводиться пока не будем? — а в голосе страх, прикрытый нервным смешком. Фру Даль может не знать, что такое любить, но чувство ужаса ей знакомо не понаслышке.

— Jävla skit*(с шведского, дословно «дьявольское дерьмо», но это одно из наиболее грубых ругательств, аналогичное русскому «какого хуя»), — это уже Виктор Даль наконец-то проявляет эмоции. — Вы двое, идемте со мной. Покажу — до чего доводит развод.

Мы покидаем кабинет, чтобы стремительно, почти бегом пересечь анфиладу бесконечных безлюдных комнат — библиотека, каминная с баром, столовая с гигантским столом, но одним набором приборов на одинокой салфетке, музыкальный салон с роялем и стеллажами виниловых пластинок и еще какие-то меблированные в музейном стиле помещения, вероятно, прилагаемые к статусу богача с русскими корнями. Так далеко вглубь отцовских апартаментов я не