заглядывал. Не было ни повода, ни желания. Да и сейчас не хочется, но не привыкший к отказам упрямец мчит впереди, распахивая двери силой мысли, и волочет нас за собой на невидимой привязи беспрекословного подчинения старшему и сильному. В любой другой ситуации я бы взбрыкнул, но не сейчас — когда труп одной из нас лежит внизу, а враги, не боясь, позорят имя Далей в прямом эфире на весь мир.

За последней дверью — спальня, в которой отец не спешит включать свет.

— Ничего не трогайте, — бросает, словно мы шли изучать коллекцию его пижам или примерять на себя кальсоны. Щелкает выключатель. Марика ахает за спиной, непроизвольно цепляясь за мою ладонь. Скрежещу зубами, но руки не выдергиваю — конечно, супруга выбрала ту, где свежий порез, и вонзила ногти аккурат в пластырь. Сама лечит — сама калечит. Я бы и сам охнул, хотя трехэтажный мат здесь более уместен.

В спальне разгром — кровать разворочена и залита чем-то красным, подушки порваны, гардероб нараспашку, лоскуты сорочек и брюк усеивают пол лентами черно-белого серпантина. А белая стена превращена в алтарь сумасшедшего сталкера — десятки фотографий, сделанных скрытой камерой — Виктор Даль на прогулке с борзыми, мы с отцом на деловом ланче, Марика в бутике, выбирающая туфли. И между ними другие — выцветшие от времени, хранящие лживую память так и не ставшей счастливой семьи: молодой Виктор целует восхитительную невесту, девушка с внешностью ангела держит на руках кучерявого, похожего на купидона, карапуза, карусель мчит, а парнишка крепко держится за шею расписной лошади. Детство, которого я не помню. Улыбающаяся женщина в венке полевых цветов на фоне нашего дома на Оланде — мать, которой я не знал.

«Ты во всем виноват!» — русские буквы поверх цветных картинок — чем-то коричнево-ржавым. Так выглядит высохшая кровь.

— Там еще, — кивает отец в сторону старинного трюмо.

«Прости, любимый», — на зеркале алой помадой, тоже по-русски. И еще один ворох фотографий — в этот раз жутких, вероятно, времен, когда Ольга лечилась от зависимости. Последний раз я видел мать в частной клинике под Хельсинки — тощую, с исколотыми до гематом и язв венами, черными синяками под глазами — тень от былой красоты. Меня, восемнадцатилетнего, она не узнала, приняв за дилера. Ползала на коленях, клянча дозу и предлагая отсосать. Это была наша последняя встреча. На полароидных фото, приклеенных к зеркалу, голая Ольга Даль с каким-то мужиком, чьего лица не разглядеть, только татуировку — цепь, обвивающую предплечье. Не вглядываясь понятно — порно, причем весьма жесткое. Невольно смотрю на Марику: как воспримет это вечно застегнутая на все пуговицы моя правильная фру? И точно — смотрит во все глаза, прикрыв ладонью рот. Убеждается, что извращение у ее муженька в крови? Ставит мне очередной диагноз? Нет, дорогая, такое даже для меня — слишком. Впрочем, тебе это вряд ли доведется узнать.

— Вот к чему приводят разводы, — Виктор Даль делает самый неожиданный для сложившихся обстоятельств вывод. — Не расстанься мы с Ольгой тридцать лет назад — ничего этого бы не случилось.

Тут не поспоришь. Отец умеет заметать сор под ковер так, что ни один уборщик не найдет и пылинки. Кстати, об уборщиках:

— Ты сообщил полиции? — спрашиваю, зная ответ. Конечно — нет, иначе мы бы давали показания, а толпа криминалистов прочесывала покои на предмет улик.

— Я вызвал Варшавского, — голос отца звучит устало, но сила привыкшего управлять всем и всеми никуда не делась:

— Никаких разводов и дури, марающей честь семьи. Не больше одного позора раз в полгода. Надеюсь, это вам обоим понятно?

Марика кивает согласно и быстро, сильнее стискивая раненую ладонь. А я кривлюсь от боли и необходимости подчиниться. Таша подождет. А вот наши враги ждать не будут явно.

* * *

Марика

Схватить мужа за руку выходит инстинктивно. Так же как я совершенно не задумываюсь, оказывая Ингвару первую помощь. Бесит, как он марает ковер и одежду. Слуги не виноваты, что хозяин — неряха и раздолбай. Хотя и мне хочется что-то разбить. А еще забиться в нору на краю мира, забаррикадироваться и ждать, когда опасность пройдет. Но не выйдет — куда ни беги. Добегались и допрятались. Здравствуй, мой добрый старый страх. Привет — бессонные ночи. Пора обновить уроки самообороны и стрельбы. Или перед смертью не надышишься? Цепляюсь за ладонь Ингвара, как за единственное знакомое и стабильное в неумолимо разваливающемся мирке, еще вчера казавшимся таким надежным. Смотрю на фотографии, где мужик с цепью во всех позах трахает Ольгу Даль, а вижу не полароидные снимки, а белые квадраты кафельной плитки в общественном туалете в брызгах алой крови. Вдыхаю запах рубашки мужа, и, кажется, будто к нему примешана гарь пороха. Впиваюсь пальцами в пластырь, пытаясь загасить фантомную боль давно заживших сигаретных ожогов. Набатом в мыслях бьется фамилия «Радкевич», а все инстинкты орут одно — бежать!

Легко быть разумной и правильной, когда мир вокруг стабилен, а почва под ногами тверда. Пять лет назад я хотела одного — выжить. Тогда Ингвар Даль стал моим спасением. Сегодня я не уверена, что он захочет меня спасать. Наш союз скорее деловой, чем брачный. Из нас вышли отвратительные супруги и так себе приятели. Соучастники — это определение подходит лучше всего. И все же, я держу его за руку и не решаюсь отпускать. А он крепче сжимает в ответ. На секунду, не дольше, чтобы затем отстраниться и сказать отцу, не мне:

— Мы найдем этих уродов.

— В уборной тоже все зеркало расписано, — Виктор Даль делает нам приглашающий знак следовать за ним, но я мотаю головой. Довольно! Я не следователь, не сыщик и не психиатр.

— Вы должны вызвать полицию, — озвучиваю очевидное, хотя и понимаю — у этой семьи свои методы. Пожилой аристократ не удостаивает мое замечание даже взглядом, а его сын внезапно разворачивает к себе, берет за плечи и смотрит в глаза.

— Я со всем разберусь, Марин. Обещаю. Иди к себе. Позднее поговорим, — взгляд Ингвара горит жаждой мести и необходимостью срочных действий. В таком состоянии он может нагородить таких дел, что никакие деньги Далей и связи Варшавского не помогут. Но в то же время он — единственный, на кого я могу рассчитывать, кроме себя.

— Обещай, что зайдешь ко мне сразу, как только все узнаешь. Сегодня до рассвета, — обозначаю время, чтобы муж не вздумал рвануть с порога в галоп на поиски приключений.

— Договорились, дорогая. Если девушка просит, мужчина не может заставлять ее