через тонкий трикотаж бугорки сосков. Тело еще не успокоилось. Скрещиваю руки и перекидываю вперед длинные волосы — посмотрел и хватит. Мерзавец лыбится в ответ — так бы и треснула по самодовольной харе, но до пентхауса ехать несколько секунд, так что вцепиться в горло друг другу даже мы не успеем.

Половина апартаментов Виктора Даля — это смесь современного офиса и ностальгического музея дореволюционной России. Причудливым образом в интерьере просторного кабинета гармонично соединилось прошлое и будущее — плазма на стене, круглосуточно включенная на новостной SVT24*(телевизионный канал в Швеции, начавший вещать в 1999 м и передающие круглосуточно только новости мира и Швеции), окружена пожелтевшими от времени семейными фотографиями — мужчин семьи Даль со времен, когда в первой дагеротипией мастерской серебряная пластина поймала гордый профиль одного из них. Меня всегда завораживала эта галерея породистых точенных лиц. Как там принято описывать — пронзительные глаза, волевой подбородок, орлиный нос, гордость и стать. Пока ждем патриарха семьи отмечаю портреты предков Ингвара, как здороваюсь со старинными приятелями: вот прадед, мундир, эполеты, роскошные усы на зависть всем моржам — русский дворянин, владелец заводов и фабрик; следом дед, еще рожденный в имении под Петербургом, ребенком встретивший безумный семнадцатый год — шведский политик, близкий друг предыдущего короля; сам Виктор Даль — бизнесмен мировой величины, то и дело мелькающий в Форбс и, наконец, вершина эволюции — Ингвар Даль — плейбой, прожигатель жизни, насильник и убийца. Все-таки лучшее, что может мужчина сделать для своих детей — это правильно выбрать им мать. Ну, или как в этом конкретном случае сделать ребенка наркоманке-фотомодели, которая хотела только денег и красивую жизнь.

Спиной чувствую, как тридцати трехлетнее дитя любви безбашенной красавицы и строгого аристократа пожирает меня глазами. Задница горит, как если бы на нее налепили горчичники — оборачиваюсь, и точно, Ингвар пялится, развалившись в кресле, и даром что не онанирует. В похотливых глазах этого вечно голодного кобеля я, видимо, все еще прижата к зеркалу в задранной до пупа ночнушке. В шведском для таких есть отличное слово — снусхюмме*(snuskhummer) — грязный омар. Красный, глаза на выкате, хвост стоит, клешнями щелкает. Представив этого гигантского рака на тарелке, улыбаюсь — оттого шире, что Ингвар удивленно щурится, пытаясь разгадать причину моей внезапной радости. Работай у моего мужа верхняя голова так же хорошо, как головка, мы бы давно нашли безболезненный способ разойтись и разбежаться по разным сторонам земного шара.

Из похотливых гляделок нас выдергивает явление Даля — старшего. Все, как в лучших традициях благородных семей — сперва двери распахиваются, впуская слугу, а после чопорно и величественно вплывает высокородный глава. Спасибо, что современный век избавил от обязательного оглашения титулов и заслуг, хотя бы в домашней обстановке.

— Кофе, водку, четыре стопки и ржаной хлеб, — бросает Виктор Даль, не оборачиваясь на лакея. К чему смотреть, если уверен — приказы выполняются беспрекословно и без напоминаний.

Здесь говорят по-русски. Может в этой твердой традиции держаться своих корней кроется секрет любви мужчин Даль к девушкам с загадочной русской душой? Только не каждая загадка имеет ответ — одна такая умудрилась не только при жизни, но и в смерти изрядно подпортить идеальную в остальном репутацию Виктора.

В отличие от сына, бегло болтающего на языке предков без акцента и ловко разбавляющего разговор ненормативной лексикой обоих народов, старший Даль демонстративно старомоден, как в словах, так и в манерах. Я невольно склоняю голову и приседаю в подобие книксена, получая в ответ одобрительное: «Сударыня», вместо «Доброго утра». Впрочем, из доброго тут только порция беленькой в запотевшем графине, уже стоящем на придиванном столике.

— Где твои сучки? — Ингвар принимается за второе из любимых занятий — если некого соблазнять, будем всех бесить.

— Твоя мать, как всегда, позорит мое честное имя. А если ты ведешь речь о Княжне и Забаве, то они утомились и почивают. Догситтер оказался дюже ретивым и загонял бедняжек.

Забава и Княжна — борзые Виктора, обычно следующие за хозяином по пятам.

— Ты доверил собак кому-то кроме Отто? — сын даже привстает с дивана от удивления. Виктор Даль чрезвычайно щепетилен в выборе персонала и ближнего круга доверия. Только с женой вышла промашка. Но может молодость на то и дана, чтобы, совершив ошибку, научиться на всю жизнь?

— Вышла неприятная оказия. Отто слег с отравлением в аккурат накануне празднества. Агентство прислало холуя на замену.

— Ты его проверял? — из голоса Ингвара пропадает вечное язвительное веселье. А я почему-то мерзну, несмотря на шерстяное платье и включенное отопление.

— Рекомендательные письма в порядке, — отец отмахивается, как от глупости, присаживается в кресло и собственноручно разливает водку в четыре хрустальные стопки на тонких ножках. На одну кладет тонкий ломоть черного хлеба.

— За усопшую рабу Божью Ольгу. Не чокаясь, — мужчины не встают почтить память покойной жены и матери. Молча опрокидывают в себя алкоголь. Виктор не меняется в лице, а Ингвар занюхивает ржаной корочкой. Мне же за раз выпить пятьдесят грамм сложно. Одолеваю за два глотка и тут же запиваю выбеленным сливками кофе. Сочетать ледяную водку с горячим кофеином одно из немногого, что я переняла у мужа.

— Что известно? — ходить вокруг да около здесь не любят и не умеют.

— Варшавский заутро* (устаревшая речевая форма, обозначающая — на следующее утро) обещал дать доклад. Предварительных причин смерти две — асфиксия* (удушение) и передозировка. Тело обнаружено в ванной. В номере — следы драки, на бюро предсмертная покаянная записки, возлагающая вину за произошедшее на бесчувственных и бессердечных близких, в лице любимого сына и, хоть и бывшего, но все еще горячо обожаемого мужа.

— Ты знал, что Ольга в Стокгольме? — Ингвар никогда не называл при мне женщину, давшую ему жизнь и свой взрывной темперамент, матерью. Неудивительно, учитывая, что она бросила сына, когда тому едва исполнилось три.

— Интересоваться падшими женщинами — в твоем стиле, не в моем, — а вот язвительный сарказм, определенно, передался по мужской линии.

— Что ей здесь было нужно? — младший Даль не выдерживает. Вскакивает, начиная нарезать круги по кабинету.

— Последние вести от Ольги я получил с полгода назад или около того. Она изъявила желание истребовать с меня больший пансион, чем был назначен ей нашим договором при разводе.

— Насколько больший? — сын останавливается, пристально вглядываясь в отца.

— Миллион крон единовременно и далее триста тысяч ежемесячно.

Быстро прикидываю — выходит около ста пятидесяти тысяч долларов. Сумма, мягко говоря, приличная, но не сказать, чтобы неподъемная для владельцев заводов-пароходов. Выходки наследника обходятся значительно дороже, а происходят значительно чаще.

— Дал? —