робкое и еле слышное «здравствуйте, товарищ Леха». Но после, как и прежде, стоял молча и только наблюдал.

Леха между тем и сам приглядывался к Леньке. Как время от времени не взглянуть на углана, который торчит совсем близко от тебя и смотрит широко распахнутыми глазами? Чем-то этот пацанчик сумел заинтересовать его. Молчаливой робостью своей? Или безмолвным восхищением той работой, которую привычно, споро и умело делал Леха? Или было еще что-то такое, что словами и не сказать?

Проще всего было бы спросить. Остановить на минутку станок свой, размять плечи — и спросить. Или же, наоборот, так гаркнуть на зеваку, чтоб мальчишка от испуга присел и позабыл сюда дорогу. Но в том и дело, что Ленька не мешал Лехе. И может быть, если бы Леха основательно поразмыслил над этим, он пришел бы к мысли, что Ленька, наоборот, приносит с собой что-то такое, что помогает ему, Лехе, и что в жизни его появилось что-то светлое, правда неосознанное и непонятное.

А верней всего виной были широко распахнутые глаза Ленькины — голубые и чистые детские глаза, полные зависти и восхищения. И еще в этих глазах угадывалась совсем недетская печаль.

Как можно было заключить по внешнему виду, Ленька не был ни ремесленником, ни фэзэошником. Одежонка на нем была не форменная. Затасканная, на все случаи жизни, телогрейка, потрепанные штаны неопределенного цвета и большие, почти мужские грубые башмаки, зашнурованные латунной проволокой. Не было заметно в то же время, чтобы он жил в семье, — у семейных эвакуированных, как бы худо им ни жилось, вид все-таки почище. А впрочем, сколько вот таких разметала война беспощадно.

Но и «доходягой» Ленька не был — это заметно по лицу: руки грязные, потрескавшиеся, в ссадинах и царапинах — неумелые и слабые рабочие руки, лицо же хоть и бледное, изможденное, однако, видно, по утрам мытое. А «доходяга», как известно, начинается с двух вещей. Начинается с того, что человек наедает со своей хлебной карточки на несколько дней вперед, где только можно и как только можно, и потому он постоянно голоден: он шныряет по столовкам и пробивается чем только можно. И от такой неуверенности и неопределенности он голоден вдвойне. А потом постепенно начинается апатия, ему лень утром умыться холодной водой, лень пришить пуговицу или залатать прореху. И человек опускается, доходит до потери своего доброго облика, становится «доходягой».

Однажды Леха щелкнул рубильником, с облегчением выпрямился и повел широченными плечами. Неторопливо достал из кармана жестянку с табаком и так же неторопливо свернул папироску. При этом он пристально и раздумчиво разглядывал Леньку. А Ленька под его взглядом невольно поеживался, притаив дыхание. Он понял, что Леха сейчас заговорит. И действительно, прикурив, Леха спросил:

— Куришь?

— Не-ет, — поспешно ответил Ленька.

— Это хорошо.

После долгого молчания Леха спросил:

— Отец, мать — есть?

— Отец воюет, а мать — там.

— Где — там?

— А у немцев, — удивленно ответил Ленька. — А меня со школой вывезли.

— Так, — сказал Леха. Расспрашивать он явно не умел.

И они опять надолго замолчали. Леха покопался в своей инструментальной тумбочке, вынул большую вареную картофелину и спичечную коробку с солью.

— Будешь?

— Вам себе надо…

— Бери, тебе говорят!

— А, ладно! — с отчаянностью сказал Ленька.

Взяв картофелину, вернулся на свое обычное место и, торопливо прожевывая, но стараясь не жадничать, спросил:

— А вы, товарищ Леха, воевали?

Леху словно передернуло. Зубы его стиснулись, на скулах проступили желваки. Он что-то хотел сказать, но только медленно растер каблуком окурок и повернулся к станку. И Ленька вдруг понял, что не надо было, совсем не надо было задавать такой глупый вопрос.

— Так, — упавшим голосом сказал он.

Но ничего не изменилось. Все оставалось по-прежнему. Леха работал, Ленька приходил и смотрел.

Однажды он совсем осмелел. И тому была причина. В тот памятный день Леха сидел на перевернутом жестяном ящике для деталей и мрачно курил. Вид у него был такой, что Ленька сказал почтительней и тише обычного:

— Здравствуйте, товарищ Леха.

— Здорово.

А Леньку так и распирало. Ленька отлично видел, что не время сейчас лезть к Лехе с разговорами, но ничего с собой поделать он не мог. Он переминался с ноги на ногу, умоляющими глазами смотрел на Леху. И радость взяла верх над робостью. Он собрался с духом и выпалил:

— Сводку слышали? Наши Харьков взяли!

Ленька перевел дыхание и с надеждой посмотрел на Леху.

— Точно, — отозвался Леха. — Взяли.

Но даже не повернул головы.

— Харьков, — еще горячее проговорил Ленька. — Понимаете?

— Само собой, — подтвердил Леха. — Молодцы. Молодцы наши. Жмут.

Но Леньке было мало этого. Он был так взволнован, что даже благоговение перед Лехой отступило, — так переполняла его радость. Ему не стоялось на месте. Ему хотелось, чтобы Леха тоже проникся этой радостью. Но Леха сидел хмурый и безучастный. И Ленька незаметно для себя невольно поддался настроению старшего. Однако он все-таки еще раз повторил:

— Взяли…

И вдруг Леха заговорил. Он круто повел своей бычьей шеей, вскинул руку с цигаркой и указал на конторку начальства:

— Куда они смотрят? О чем они думают? А?

Это он спросил у Леньки. А что Ленька мог ответить? Он только вежливо покашлял, не понимая ничего. А Леха горячо продолжал:

— Там наши такие дела ворочают, а у нас что творится? Полдня сегодня простоял, понятно? Полдня! Нет, куда они смотрят, о чем они думают! Ну что с ними делать?

И вновь указал на конторку, прямо глянул в Ленькины глаза, словно ожидая от него ответа.

Ленька был потрясен: Леха удостоил его такой длинной речи, Леха спрашивал у него совета, Леха при нем критиковал начальство!

А Леха и вправду ждал ответа.

— Годится такое дело? — спросил он.

Ленька прерывисто вздохнул. Наконец он смог заговорить. Он сглотнул слюну и покрутил головой:

— Никуда не годится!

— Безобразие! — отрубил Леха.

Помолчали. Каждый думал о своем.

— Вы, товарищ Леха, здешний? — спросил Ленька.

— Здешний… Нытвенский.

— А на Украине вы не бывали?

— Не приходилось, — ответил Леха, внимательно посмотрел на Леньку и начал что-то понимать. — Не бывал. А ты?

— Вот те раз! — воскликнул Ленька. — Я ж оттуда!

— Откуда?

— Да с-под Харькова! Красные Пески называется…

— Взяли? — с живостью спросил Леха.

— Не. Пока не дошли.

Минуту Леха молча смотрел на Леньку. На лице его появилось странное выражение, как будто он хотел улыбнуться, но не то разучился, не то вообще не знал, как это делается… Зачем-то снял кепку, снова нахлобучил ее и сказал каким-то новым голосом:

— Ты что там стоишь? Как тебя звать-то?

— Ленька…

— Становись, Ленька, вот здесь, — забормотал Леха. —