боль. Потом приподнялась, чтобы разбудить Павла, но боль стала затихать.

За тонкой деревянной перегородкой громко тикали старинные часы. Под полом пищали и царапались мыши. Кто-то одинокий торопливо прошагал мимо дома, поскрипывая по снегу валенками. Павел слегка похрапывал.

Анка перевернула подушку, улеглась поудобней, но боль вернулась с новой силой. Она застонала, схватила Павла за плечо. Павел не пошевельнулся. Охваченная внезапным страхом, Анка потрясла его сильнее. Он промычал что-то и повернулся на другой бок.

Оттого, что Павел не проснулся, боль словно усилилась. Анке стало еще страшнее, непроизвольно потекли слезы.

— Павлик! Павлик же!

Он приподнял голову.

— Что?

Очнулся и рывком сел на кровати.

— Проспал? На работу?.. Ты чего хнычешь?

— Больно, — еле проговорила она. — Живот.

— Воду сырую пила?

— Пила.

— Ну вот. Сколько раз говорил: не пей.

Она затихла, прерывисто вздохнула и едва слышно спросила:

— А может, начинается? Как ты думаешь, Павлик?

Почему-то эта мысль не пришла ему сразу! Он засуетился, чиркнул спичкой, осветил ее заплаканное, бледное лицо.

— Одевайся. Идти далеко. Надо успеть.

Боль снова вроде утихла. Нащупав руку Павла, Анка потянула его:

— Поспи. Может, правда от воды. Пройдет.

Павел прилег, протянул руку к табуретке, стоявшей у кровати, нащупал окурок, закурил.

Она тяжело и прерывисто дышала. В тишине и полутьме несколько раз отзвонили часы. Наконец она проговорила сквозь стиснутые зубы:

— Пойдем, Павлик. Это.

На улице было пустынно. Город спал. Не спал только завод. Над его корпусами вдали поднимались зыбкие светлые зарева и сполохи, растекались призрачными пленками дым и морозный пар. На испытательной станции ревели моторы.

Павел вел Анку с такой осторожностью, как будто они шли по узкой доске, переброшенной через глубокую реку. Иногда она со стоном, согнувшись, опускалась тяжело на заснеженную скамейку возле какой-нибудь калитки. Он растерянно топтался рядом, не зная, торопить ее или дать ей отдохнуть.

В один из таких моментов около них неожиданно появился милиционер. Подозрительно щурясь одним глазом, словно прицеливаясь, и нагнув голову, он козырнул, прокашлялся и, видимо, намерился потребовать документы. Но взглянул Анке в бледное лицо, разглядел ее всю, грузную, и широко заулыбался.

— Так вот, — сказал он, еще раз прокашлялся и добавил сочувственно: — Шли бы вы по трамвайной линии. Нормальные люди ночью там ходят.

Анка улыбнулась сжатыми губами. И эта кривая улыбка потрясла Павла больше, чем жалобы и стоны.

Дверь родильного дома открыла седая полная женщина. Она что-то спросила у Павла. Он не понял, о чем его спросили. За него ответила Анка. Женщина помогла ей снять пальто, велела Павлу подождать и увела ее за белую стеклянную дверь.

Он послушно сел, положил на колени Анкино пальто и шаль и тупо уставился на желтые и красные квадраты пола. Он не знал, сколько просидел так. Откуда-то издалека до него доносились гулкие голоса.

Вернулась седая женщина, тронула его за плечо, протянула узелок:

— Возьмите, Балахин. И можете идти.

Он очнулся, хрипло спросил:

— А разве нельзя подождать?

— В первый раз, наверно? — не удивилась женщина. — Нет, милый, позднее придете справиться. А справки у нас с двух до пяти… запомните, с двух до пяти.

Он шел домой, машинально повторял: «С двух до пяти…» Оставил Анкину одежду, отправился на завод, принялся за привычную работу, руки его делали свое дело, но думал он о том, что происходило сейчас там, за белой стеклянной дверью.

В полдень подошел мастер, поглядел на его работу, покачал головой, снял очки и сказал:

— Ты знаешь, Балахин, ты вот что. Ты ступай, брат…

— Так ведь с двух до пяти! — вырвалось у него.

— А ты потихоньку, — понимающе ответил старый мастер.

Вот так это было. Так рассказали мне в тот раз Павел и Анка.

А вечер шел. В оконную раму настойчиво стучался февральский ветер. Казалось, кто-то стоит под окном и кидает в стекла полные пригоршни колючего снега. Пламя коптилки вздрагивало и трепетало. Густые тени передвигались по стенам.

— Дрова надо раздобывать, — сказал Павел.

Анка внесла закопченный кофейник, выдала по две холодные картофелины, по ломтю хлеба, придвинула стеклянную банку с солью. Павел вытащил из-под кровати чемодан, устроил его стоймя. Мы сели за стол. Было тепло, уютно и вдоволь горячего кипятку. Мы сидели, ели, неторопливо поговаривали о разных разностях и невольно прислушивались к снежной замяти.

За перегородкой в положенное время мелодично, с достоинством отзванивали старинные часы.

— От сестренки письмо пришло, — сказал Павел. — Первое письмо, как наше Дорохово освободили. Мама, правда, жива осталась, а вот Верку — дизентерия… Дядю Андрона немцы убили прямо у ворот наших… Дом сожгли… Ничего там не осталось…

И мне вспомнилось березовое наше Подмосковье.

Кто из москвичей не влюблен в него — безмолвно, крепко и навсегда! Есть несказанная красота в его неброском и тихом обличье.

В предвоенные лета мы часто, чуть не каждый выходкой, закатывались с ребятами на природу. Знавал я и Павлову мать, и сестренок его, Люду и Верку, и дядю Андрона. Помнится, последний раз, как были мы там, дядя Андрон сидел на своем любимом месте возле ворот на узенькой скамейке и насмешливо щурил колючие глаза из-под кустистых бровей. Мы излаживали удочки на завтрашнюю рыбалку, а новешенькие лески у нас все время перепутывались, мы никак не могли совладать с ними. Он явно глумился над нами: «Городские стали… накупили всякой дребедени… нипочем на такую рыба клевать не будет…» Был дядя Андрон морщинистый и лохматый, весь заросший сивой шерстью, клочья ее торчали даже из ушей; синяя косоворотка, застиранная до голубизны, остро, по-старчески висела на его худеньких плечах; но он был неугомонен и задирист, вся деревня побаивалась его — и никто не мог сладить с ним… И Верка, помнится, торчала тут же, курносая и белесая; она сидела на заборе, ехидно поддакивала дяде Андрону и в то же время торопливо и самозабвенно лузгала семечки. Одна черная скорлупка прилипла к ее щеке, и Верка все пыталась сдуть ее, забавно перекашивая нижнюю губу… Они были под стать друг другу — девчонка Верка и седой дядя Андрон, — задиристые, насмешливые, ершистые…

А сейчас нет ни Верки, ни дяди Андрона.

Так оно все на белом свете и получается. Там человек умер, здесь человек родился. Только хотелось бы, пожалуй, одного: помирать — не от злой вражьей воли, а рождаться — от ласки и радости. Так ведь вроде?

Анка сидела, прижавшись к Павлу. Она, маленькая перед ним, была сегодня такая усталая. Но в то же время в ней, этой женщине, чувствовалось уверенное спокойствие. Вся она, казалось, была озарена каким-то внутренним светом.

Вечер шел. Разговор то