И вот этот угол — памятный особо. На этом углу, возвращаясь из школы, впервые подрался он с Митькой Пестриковым. В тот раз причиной был складной ножичек. После драки они вместе спустились к реке — замыть кровь, щедро размазанную по лицам, и стряхнуть пыль, чтобы дома не было взбучки. Там же, на реке, в солнечный июньский день — это уже много-много после, — он впервые взглянул Любке в глаза и поразился: до чего же они хороши! Они, ее глаза, на солнце то мерцали, то притаивались в глубокую тень и становились бездонными.

Любка жила через два дома от них, он встречался с нею чуть не сто раз на день — и никогда такого не замечал. В тот раз она сидела на днище опрокинутой лодки и, подперев щеки ладонями, смотрела куда-то вдаль. Он подкрался неслышно, чтобы напугать ее, но Любка неожиданно обернулась и взглянула в его глаза так, что он остановился. Ничего вроде бы не произошло. Но вдруг почему-то увидел он ее совершенно иной, и не только глаза ее. Совсем иными увиделись теперь ее загорелые руки с еле заметным светлым пушком, ее голенастые ноги в ссадинах и цыпках, ее линялое ситцевое платьишко, которое чуть заметно топорщилось на груди. Все это он видел не раз, но не так, как в этот солнечный ветреный день. Он был поражен — и он отступил. Он ничего не знал, но понял, что Любка с этого мига уже не прежняя Любка.

После этого он старался обходить ее стороной, а если и решался подойти, то страшная робость овладевала им, и он приближался к Любке с остановившимся, казалось бы, сердцем. Лукаво и призывно глянув на него мерцающим взглядом, она, молча улыбнувшись, проходила мимо, она совсем бесшумно исчезала — так ему казалось, — и тогда сердце его начинало бешено колотиться. Но окликнуть, догнать, задержать Любку у него не хватало мужества. Не хватало решимости заговорить с Любкой и у Митьки Пестрикова.

Но с Митькой они избегали разговоров о Любке.

Потом все это прошло. Так он внушал себе. Может, само по себе выветрилось, может, война заслонила. Он почти не вспоминал о ней там за все эти четыре года. Так только, иногда…

А вот и ее дом. Лейтенант невольно замедлил шаги. Ему вдруг до боли захотелось, чтобы Любка вышла на крыльцо. Он живо представил себе, как девушка в полушубке и валенках, закутанная белой шалью, появляется на порожке и, слабо ахнув, замирает, — а около палисадника он, потемневший от порохового дыма, пришедший на этот светлый берег через черт знает сколько земель!

Лейтенант смутился и прошел мимо, заставив себя не заглянуть в окна.

А вот и знакомые с детства ворота. Несколько шагов по маленькому, занесенному снегом дворику, три скрипучие ступеньки — и он остановился перед старой потемневшей дверью. Нетерпеливо подергал звонок. Наверху стукнула дверь, по ступенькам послышались медленные, осторожные шаги.

Он почувствовал, как у него отяжелели ноги. Он не мог ждать. Хриплым голосом он проговорил:

— Открой, Катя…

Он слышал, как сестра шарила по косяку и доскам, отыскивая в полумраке задвижку, дергая дверь и снова шаря, — ей хотелось сделать это быстрее. В конце концов, легонько скрипнув, дверь открылась и в ее темном проеме показалась сестра. Прислонясь к косяку, она молча протянула морщинистые руки навстречу брату. Он медленно стянул с головы шапку и прижался своей колючей щекой к ее мокрой от слез щеке. С неосознанной болью он чувствовал под своей рукой ее острые плечи, ее беззвучное рыдание.

— Перестань, перестань, что ты… — бормотал он прерывающимся голосом. Она молчала, только плечи ее вздрагивали. Придерживая ее за локоть, он помог ей подняться по ступеням. Они вошли в кухню. Она тяжело опустилась возле плиты на табуретку и обеими руками прижала к глазам белый с каемкой головной платок. Он тихо поставил чемодан на пол, осторожно опустил с плеча вещевой мешок и остановился, не зная, что сказать.

— Господи, да что же ты ничего не написал? — Она отняла платок от глаз. — Прости меня.

Он неловко провел ладонью по ее голове, тронутой сединой.

— Перестань, Катя, не надо…

Она вдруг засуетилась, схватила посудное полотенце:

— Разболокайся, Толя. Проголодался, поди, с дороги?

— Я бы лучше умылся, — сказал он, вешая шинель на крюк, где когда-то обычно висело его школьное пальтишко. — И побриться… есть горячая вода?

— Умойся, умойся, а я покуда стол накрою. Мыло там, на полочке, ты знаешь. Степана-то Артемьевича дожидать будем?

— А как же!

— Тебе к лицу форма, — вдруг сказала сестра.

Он невольно усмехнулся:

— Кому она не к лицу!

Все еще улыбаясь своим мыслям, он широким жестом набросил китель на спинку стула. Дружно звякнули медали. Сестра оглянулась:

— Пошто так?

— Прощаться теперь буду с формой.

Она взмахнула рукой:

— Где ныне новую-то одёжу найдешь?

Он усмехнулся:

— Заработаем!

Умывшись и распотрошив свой рюкзак, он сел к столу, покрытому все той же клеенкой, синей в клеточку, но теперь потертой и обмякшей. Взбил мыло и долго, чрезмерно долго растирал пену на подбородке. Сестра сидела напротив, подперев лицо ладонью, и смотрела на него добрыми усталыми глазами. Ему было немного не по себе от этого взгляда, но сказать ей, чтобы она ушла, он не мог.

Он протянул ей ремень:

— Подержи, пожалуйста.

Она с готовностью взялась за пряжку. Он принялся править бритву.

— Толя, — сказала она, — что я хотела сказать… Ты у нас как сын был. Своих-то у нас со Степаном Артемьевичем нету… Но как ты теперь?.. До войны не в ладах жили вы с ним. Ты мальчишкой был — что с тебя возьмешь? А Степан Артемьич мой тоже с характером. Вот и найдет, бывало, коса на камень. А я между вами…

— Ничего, — сказал он. — Изладимся.

Тренькнул звонок. Лейтенант отложил бритву и по-военному встал.

— Он?

— Не его рука.

Она сходила вниз, вернулась и опять села у стола.

— Соседка.

— Расскажи, Катя, как вы здесь жили?

— Как жили… Выжили… Что говорить, солоно приходилось нам, Толя… Я тоже в цехе тележку с деталями катала… А про Степана Артемьича и говорить нечего!

Она оживилась и стала рассказывать, иногда замолкая и прислушиваясь. А он, орудуя бритвой, изредка спрашивал:

— Где сейчас Васька Пастухов? Еще не вернулся? А Витька? Погиб? Глебка — тоже? Что пишет Семен Прохорович? Не думаешь ли уйти с работы — теперь жизнь пойдет полегче. А-а, как только карточки отменят…

Растирая лицо горячим полотенцем, он, будто между прочим, спросил:

— Да, кстати, где Митька Пестриков?

— На заводе.