откинувшись на спинку стула, без пиджака, в белой распахнутой косоворотке. Рыжие его волосы, жесткие и беспорядочные, совсем разлохматились, курносое лицо лоснилось. Женат он был первый год. И он, и Зина работали на нашем заводе и ежедневно ездили на электричке — туда и обратно.

Зина сидела с нами, но время от времени отлучалась то в комнату, то на кухню, то спускалась во двор. Движения ее были плавные, почти величественные, поступь тяжеловатая, но бесшумная. Зинка, наша Зинка-задира, стала женщиной! Светлые волосы, по тогдашней моде валиком закатанные на затылке, подчеркивали мягкую округлость ее лица с маленьким припухлым ртом. Она словно и ростом стала выше, заметно пополнела, стала спокойной и добродушной от своей немаловажной роли на земле и оттого, что скоро станет еще чем-то значительней, чем просто жена и хозяйка дома.

В середине какой-то длинной и замысловатой фразы о том, что он во что бы то ни стало обзаведется мотоциклом, Сергей нагнулся ко мне и, как мне показалось, совершенно без всякой связи с предыдущими словами неожиданно проговорил:

— Знаешь что… обзавелся бы ты семьей, что ли… Ну что ты вот так мыкаешься?

Я не понял главного в его словах. Тогда он еще более убедительно посоветовал:

— Нет, правда…

Ах, вот оно что!

Они ждали сына. Обязательно сына. И все их разговоры незаметно, но неизбежно — недомолвками, намеками, брошенным невзначай словом или взглядом, — все их разговоры в конечном счете приводили к мысли об этом предстоящем великом событии. И каждый раз они, спохватившись, смущенно смолкали. Они не могли не думать и не говорить о своем; и в то же время, как им казалось, об этом нельзя было говорить громко, говорить вслух, да вдобавок при постороннем: так священен был предмет ожиданий.

Сергей замысловато покрутил-пощелкал пальцами и совсем по-детски рассмеялся:

— Человек!..

Зина смущенно вспыхнула, с притворным осуждением дернула его за рыжий клок:

— Помалкивал бы!

А потом, взглянув на небо, спохватилась:

— Гроза собирается…

Сбежала по ступенькам и, закусив припухлую губу, принялась сдергивать с веревки белье.

Туча подкралась незаметно. Помрачнело. Солнце по-прежнему еще сияло, но тени были уже лиловые, глубокие. Деревья, домики, заборы — все стало резким, словно очерченное карандашом. Потом солнце исчезло. Вдоль улицы промчался порыв ветра, подняв желтые клубы пыли. На мгновение стало тихо. Упали первые капли дождя — тяжелые, словно картечь, швырнутая горстью, — и впрямь превратились на пыльных колеях и дорожке в темные шарики. А потом зашептала листва, забормотала крыша, и шумно хлынул дождь.

Мне нужно было во что бы то ни стало попасть на восьмичасовой поезд, в городе у меня были неотложные дела, совершенно неотложные… Сергей и Зина принялись меня уговаривать еще немного, повременить, припомнили мудрую восточную пословицу, что, мол, тучи приходят и уходят, а небо остается… Но затем вынесли брезентовый плащ и калоши, и я зашлепал на станцию.

Это была первая в то лето гроза.

5

А потом грянула гроза иная.

В один из дождливых дней первой военной осени мы расстались с Сергеем Корнеевым, моим добрым знакомым и товарищем по работе. Завод наш эвакуировался на Урал. Сергей не мог ехать с нами: Зина наотрез отказалась двинуться с места, соглашаясь в крайнем случае остаться одна.

Они остались оба.

6

Это было тогда. А сейчас Зина вошла, неся сковородку со скворчащей яичницей. Быстро накрыла на стол, еще раз придвинула тарелку ко мне и села напротив, вскинув на плечо посудное полотенце.

Она сидела — прямая, спокойная, положив на стол крупные кисти немало поработавших рук, — женщина из тех, что мало говорят и много делают. Добрые зеленоватые и чуть выцветшие глаза ее были по-прежнему живые и зоркие, разве что маленько усталые и раздумчивые.

— Постарел? — спросил я.

Она неопределенно улыбнулась, собрав возле глаз морщинки:

— Время никого не красит.

— А Сергей?

— Убили его…

Она произнесла это спокойно, с тихой грустью. Смирилась. Мы помолчали. Потом она сказала:

— Да ты ешь на здоровье, мы только что отобедали.

Но, верно, думали мы об одном и том же человеке, потому что она добавила:

— Здесь, совсем недалеко… считай, что возле самого дома.

И принялась рассказывать о той тяжелой, многострадальной осени сорок первого года.

7

Это были трудные времена. Сергея направили в механическую мастерскую, перестроившуюся на ремонт автомобилей. Потом враг подошел так близко, что и мастерскую пришлось прикрыть. Сергей забежал домой, наскоро поел и сказал, надевая пальто, что записался в ополчение, идет воевать и что фашисты вон там, буквально за березовой рощицей… Она и сама это знала: который день за поселком не смолкала стрельба, то и дело шныряли самолеты, шли и шли войска… Сергей нескладно улыбнулся (она так и сказала: «нескладно»), привлек ее к себе, поцеловал и ушел. Ушел в демисезонном пальтишке, подпоясанном брючным ремешком. И больше не вернулся.

Он не вернулся, а она продолжала жить здесь же, совсем одна, в холодной и темной избе. Потом перешла в щель, выкопанную еще летом позади дома. Поселок стал совсем безлюдный. И вместе с нею в этой щели, липкой от размокшей глины, ютились две древние старухи и инвалид-сапожник по прозвищу Малюта, потерявший ногу на финской. Он все время ужасно ругался, плакал от бессильной ярости и грозил костылем в сторону немцев. Однажды его скосило осколком. В минуту затишья они схоронили Малюту на огороде — вон она, его могила… Они видели, как пылала березовая роща, как горел поселок. Ночью было светло, как днем. Они не спали, дрожа от холода, сырости и злости. Все время стоял страшный грохот. В небе было гулко от самолетов. Пахло горьким и едким. Где-то кричали и ругались. Мимо брели, ковыляли раненые.

То самое важное, чего она так ждала и так страшилась, произошло в такую ночь. Нет, лучше не говорить, как это было. Да она и плохо помнит. Знает, что было очень холодно. И еще знает, что вдруг стало почему-то совершенно не страшно. Ну вот ни капельки не страшно — ничего на свете.

И еще она помнит первый ребячий крик. Старухи сказали, что сын… Она назвала его Сергеем.

8

Не знаю, так ли все это Зина рассказывала. Но я понял ее именно так.

— Где он? — спросил я.

— Сережа? А вон, на аккордеоне репетирует. — И добавила: — Семилетку нынче кончает.

Улыбнувшись своим мыслям, она поднялась и плавной походкой направилась к стоящему возле окна маленькому письменному столу, на котором аккуратными стопками лежали тетради и потрепанные книжки. Выбрав несколько тетрадок, подала их мне.

— Вот наши успехи. Сплошные пятерки. Мне до него — куда! Я