мысленно костерил на все корки эту собачью погоду. И каждого, верно, настойчиво и неотвратимо гнали вперед неотложные дела, которые человек на-придумывал сам на свою голову.

Наконец с грехом пополам, порасспросив десяток встречных, я добрался до райкома партии. Даже сквозь белую вихревую сетку можно было разглядеть, что это было массивное двухэтажное здание, облицованное серым камнем. Однако внушительным оно казалось лишь на вид, и только людям неискушенным. Здание это ничем не отличалось от остальных — оно тоже было построено из досок и фанеры и по фасаду искусно отделано под камень.

Приемная секретаря райкома походила на любую комнату любого учреждения в подобном городке: такая же чугунная печурка с протянувшимися через всю комнату железными трубами, такое же ведерко с углем, сбоку совочек, метелочка…

Секретарь райкома Лаврентьев стоял за столом и разговаривал по телефону. На левое плечо у него было накинуто пальто, свободную руку он, не прерывая разговора, пытался просунуть в рукав. Очевидно, телефонный звонок застал его у вешалки. Разговор, как я мог понять, шел о застрявших в пути автомашинах.

Кончив говорить, он бросил трубку на рычаг аппарата и обернулся ко мне. Я назвал себя. Мы присели на диван, и я коротко сообщил о цели своего приезда. Газете нужна большая статья о том, как городская партийная организация помогает устраиваться вновь прибывающим трудящимся.

— Газета надеется, — сказал я, — что товарищ Лаврентьев откликнется, быстро напишет статью с тем, чтобы я смог лично захватить ее с собой, когда буду возвращаться обратно из своей поездки по району…

Лаврентьев слушал, как мне показалось, рассеянно, словно мысли его были где-то далеко и заняты тем, о чем он только что говорил по телефону. Он изредка бормотал: «Да… да…», а руки его машинально накручивали шарф на шею.

Вдруг он спросил:

— К нам вы надолго?

Я попытался пошутить:

— Долго я вас изводить не намерен.

Ровным голосом он повторил, уточняя:

— Когда вы рассчитываете отправиться в обратный путь?

— Мне надо проехать по леспромхозам… это займет с неделю. Двадцать второго я обязан быть в редакции.

— Неделю… да плюс неизвестное количество дней, которые продержит вас в городе эта заваруха.

Он кивнул на метельное окно, встал и решительно застегнул пальто на все пуговицы.

— Хорошо. Договорились. Идемте. Статья статьей, а в нашу жизнь вам надо самому окунуться поглубже. Вы, как я понял, еще новичок в наших краях?

— Без году неделя. А как это видно?

— По одежде. На вас ничего мехового.

На лестнице он сказал:

— Главная наша задача — хлеб.

— Подготовка к посевной?

— Хлеб, — пояснил он. — Печеный хлеб.

Внизу, в маленьком темном вестибюле, мы распустили наушники своих шапок. Улыбаясь своим мыслям, Лаврентьев говорил:

— Я ведь тоже на Сахалине недавно, всего четыре месяца. До того работал на Кубани, в одном из сельских райкомов. Там у нас тоже была проблема хлеба: посевная, уборочная, хлебозаготовки, повышение урожайности, минеральные удобрения, севооборот. И так далее. Этим жил район: хлеб, хлеб, хлеб… Здесь — тоже хлеб. Но хлеб — печеный. Нам от японцев на весь город осталась только одна пекаренка… собственно, не пекарня, а кустарная кондитерская одного лавочника. Ну, а мы, как известно, не привыкли довольствоваться только рыбой, водорослями и прочими дарами моря да рисом с гаоляном. Нам нужен хлеб. Следовательно, нужен хлебозавод, тем более что население города с каждым днем прибывает.

Он отодвинул дверцу, и нас сразу подхватил ветер. Пригнувшись и защищаясь от ветра, он крикнул:

— Держитесь за мной!

Прикрывая рукавицей глаза, я двинулся следом за ним. Я куда-то проваливался, ноги скользили и разъезжались, но я старался не упустить из виду спину Лаврентьева. Вокруг так крутило и вертело, что потерялось ощущение собственного движения. Мимо нас проплывали бесформенные и едва различимые контуры домов, навстречу нам попадались такие же, как и мы, сгорбленные фигуры. Мы натыкались на них, они натыкались на нас и, весело обменявшись извинениями, снова погружались в снежное мешево.

Все это походило на игру с разбушевавшимся ветром — нелегкую, трудную, досадную, но все-таки игру. И все время, пока мы шли, меня почему-то не оставляла в покое мелодия, слышанная вчера вечером: снег, взбаламученный, взвихренный и метущийся снег, а навстречу снегу, сквозь снег — поющие птицы с распластанными трепещущими крыльями…

Лаврентьев обернулся:

— Зайдемте! — И нырнул в какую-то дверь.

Стоя в тамбуре между двумя дверьми, мы отдышались. Было тепло. Чувствовалось, как по лицу побежали противные ручейки. Я снял варежки и ладонями вытер мокрые брови и лицо. Лаврентьев сделал то же самое. После этого мы взглянули друг на друга и весело расхохотались.

— Дает?

— Дает! Ведь как зарядит, как зарядит! Зги не видно!

Он, улыбаясь и пожимая плечами, словно метель возникла с его, Лаврентьева, ведома и согласия, но получилась сильнее, чем он предполагал, повторил:

— Вот поди ж ты! И откуда что берется!..

И отодвинул следующую дверь. Мы оказались в книжном магазине. Собственно, магазином эту комнатушку назвать можно было лишь из вежливости. Но тем не менее вдоль всей стены от пола и до потолка высились сосновые некрашеные новенькие стеллажи, на которых тут и там семейками стояли и лежали томики в разноцветных обложках. Возле прилавка стояли три или четыре покупателя и листали книги.

Сейчас, в теплом помещении, мокрая меховая подкладка наушников шапки сразу стала противно щекотать щеки.

— Ну, как, Сима, получили, вижу, новинки? — спросил Лаврентьев у продавщицы.

— Получили немного, Иван Николаевич, — ответила молоденькая продавщица. — С самого утра начали, Иван Николаевич, и вот так до сего времени. Шолохов разошелся (она для чего-то отложила на счетах несколько костяшек), «Молодая гвардия» разошлась, еще спрашивают (она вновь отложила на счетах), Горького с руками рвут… Думаем резерв распаковать… или как, Иван Николаевич?

— Политическую берут?

— Как без политической агитаторам! Они здесь сегодня со всего района! Только то и осталось, что товарищу Бондаренко предназначено. Как с ним быть, Иван Николаевич, я книготорговец молодой, я не знаю, как там… Деньги не перечислил, сам не показывается, не получает и не получает, что ты с ним будешь делать! Может, и эти книги пустить в свободную продажу? Спрашивают…

— Как же, Сима, — вполне серьезно ответил Лаврентьев, — ведь это же для парткабинета. Наверно, какая-нибудь путаница у Бондаренки вышла с этим перечислением — знаешь ведь, какой он финансист? — вот он и боится показаться пред твои грозные очи.

Продавщица взмахнула рукой и, смеясь, воскликнула:

— Так он и напугался!

— А в самом деле, товарищ Лаврентьев, — сказал один из покупателей, — может, и впрямь распаковать резерв?

— В пути еще одна машина с книгами, — уклончиво ответил Лаврентьев. — Вы с Симой