ведь тоже, — сказала она, — учусь. На курсах повышения квалификации. Как же. Без этого нельзя.

Она всплеснула руками. Она ничегошеньки не сказала о себе, боже мой! Она, конечно, работает, но у нее теперь новая специальность. Во время войны получила, да вот так с тех пор и прильнула к ней. Она теперь — швея. Работает в системе местпрома. Шьют детскую одежду. А в войну шили гимнастерки да телогрейки. Сейчас, конечно, другие заказы. Совсем другие. Вот осваивают новую модель: костюмчик для дошколят. Красивый такой, удобный, простенький. А в цехе она профсоюзный организатор, собрания проводит, уж и досталось ей побегать на прошлых выборах в Советы! Ведь надо все организовать и обеспечить. Забот хватает…

Впрочем, что же она все о себе да о себе!

— А ты как? — спросила она. — Все на Урале? Женат, конечно? Детишки? Работаешь на заводе? Небось совсем другим он стал, завод-то наш? И продукция — другая?

Усмехнувшись, я ответил ей:

— Конечно, другая, Зина. Совсем, совсем другая.

— Вот и Сережа собирается пойти на производство, — сказала она. — Руки у него к технике тянутся. Как у отца. Все мастерит да мастерит. Из-за этих самых опытов скатерку у меня прожег. Пришлось новую покупать. И все из-за этих самых изотопов, молекул да химикалий. Беда просто!

Помолчав, Зина доверительно сказала:

— Не пойму я его, Сережу-то. Вот как посмотришь — будто дорога выбрана: техника, производство. А приглядишься — и оторопь берет: всем, ну вот как есть всем интересуется. Такая, что ли, нынче молодежь пошла? Вот эти химические опыты. Ладно. Потом — фотография… всех обснимал, клетушку себе устроил с красным светом и всякими приборами. Мало того. На огороде какие-то опытные растения по-научному выращивает. И вот, полюбуйся: щенка вот этого, Кинга, дрессирует всяким штукам…

Щенок, услышав свою кличку, улыбнулся карими глазами и, не поднимая морды с вытянутых лап, повилял обрубком хвоста.

— А на прошлой неделе, — продолжала Зина, — купили Сереже штаны. Все как полагается… а он взял да втихомолку обузил штанины на целых четыре сантиметра. — Она взмахнула рукой. — И никакой он у меня не модник, эдакого в нем ничегошеньки нету, а вот поди ж ты! Модник выискался!

Встав, Зина принялась поправлять голубой передничек и будто без всякой связи с разговором спросила:

— А война будет?

9

Что я мог ответить этой женщине?

И кто может?

10

Впрочем, она и не ждала ответа. Она, как мне показалось, больше прислушивалась к самой себе. И совсем не ко мне обращаясь, она, стоя в кухонных дверях, сказала:

— И чего они в самом деле хотят?

Я не стал спрашивать, кто это «они». Это было и так понятно. И пока она убирала со стола, я курил и размышлял. А Зина в это время мимоходом поставила передо мною пепельницу — раковину южных морей. В пепельнице лежали два-три окурка. Я посмотрел на Зину:

— Сережа?

Она несколько смутилась:

— Нет, это Петя. — Потом, словно оправдываясь, добавила: — Шестой год, как живем. Трудно одной на свете. Да и надо ли — одной?

Разве можно что-либо возразить на это?

— А он хороший, — добавила Зина. — Он очень хороший человек.

Ей, видимо, хотелось рассказать о нем, о человеке, который вошел в ее жизнь, рассказать мне, который знавал того, первого… Сказать, что она помнит и любит Сергея, но вот — такое дело. Вздохнуть и поделиться, что, несмотря ни на что и ни на какие войны, жизнь идет. И что годы идут. И что ей — далеко за тридцать, и если она решила соединить свою судьбу с судьбой другого человека — что ж, значит, он вполне достоин такого…

Но она только повторила:

— Он хороший.

Она принесла из другой комнаты и показала фотографию, сделанную рыночным кустарем и разукрашенную анилиновыми красками.

Доверительно и с оттенком гордости сказала:

— И Сережу маленького он любит, как своего, вот позавчера с рыбалки на целую уху красноперых окуней принесли. А Петя шофером работает, здесь, в Заготзерне. И Сережу понемногу к своему делу приучает… уже сам машину водит. А Петя, он тоже воевал, до самого Берлина дошел.

11

И опять мне пора было уходить на станцию. Может быть, на тот же самый восьмичасовой поезд.

Мы опять прошли по комнатным плетеным дорожкам, по крашеным половицам веранды, ступили на скрипучие ступеньки крыльца и вышли в сад.

А все-таки это был сад!

Сад разросся.

В саду было несколько кустов сирени, смородины, черемухи и яблоньки.

Они, эти яблоньки, цвели.

Они были покрыты розовой пеной.

Они пахли, черт возьми!

Они, быть может, даже плодоносили.

Но не только в этом дело.

— Сына тебе покажу, — шепнула она.

Она повела меня за собою.

Мы обогнули домик, прошли мимо той самой мичуринской грядки, приблизились к пристроенному дощатому сарайчику.

И я встретил Сергея. Живого. Он поднялся нам навстречу — длинный и по-мальчишески угловатый в своих смешных ушитых брючках. Он приподнялся перед нами, держа на ремнях блестящий голубым перламутром инструмент, на котором, как белозубая улыбка, блеснули клавиши… Так встретил я своего давнего друга Сергея Корнеева. Того, довоенного. Рыжего, курносого. Только глаза у него, у нынешнего, были материнские — зеленоватые.

Но этот парень мог водить машину.

Отец научил его.

12

Далекие годы, далекие годы!

13

Мы и не заметили, как помрачнело. Тени от домов, деревьев, заборов стали глубокие, иссиня-лиловые, словно очерченные угольным карандашом…

— Гроза, что ли, будет, — сказала Зина. — Не должно бы…

Она вернулась в дом и вынесла сапоги:

— Может, наденешь? На всякий случай.

Я возразил:

— Зачем? Не надо, Зина.

Это были обыкновенные солдатские кирзовые сапоги на толстой подметке. Добротные сапоги, прошедшие полмира.

Они могли пройти еще столько же.

СПАСИБО, ДРУГ!

Рассказы о дальних краях

Пурга

1

Короткого затишья хватило лишь на то, чтобы к вечеру прошмыгнуть последние полсотни километров. Когда наш грузовик, надсадно урча, преодолел очередной подъем и вывалился на взгорье, внизу, в долине, окаймленной сопками, проглянулся городок. Снова замельтешил снег. Потемнело. Машина понеслась под уклон. Впереди заискрились огоньки. Наконец-то!

Снег повалил густо. Замелькали окраинные домики. Казалось, в городке, черневшем впереди, этим светлым домикам было тесно, они вышли на простор и вольно, как им вздумалось, расположились вдоль дороги. Домики были совсем новые, еще не успевшие потемнеть от ветров и дождей, со светлыми наличниками окон и желтыми штакетниками, под тесовыми и черепичными крышами. От струганых столбов с продольными красными остатками коры тянулись к домикам медные блестящие провода, обкручиваясь по молочно-белым кокетливым изоляторам.