шишками у застекленных веранд; эти шлепкие молодые удары по упругому волейбольному мячу где-то там, за купами расцветших яблонь и за дровяными сараями; и, наконец, этот явственно прозвучавший перезвон буферов и рожок стрелочника на станции…

Все это — постепенно проступающее сквозь дымку лет, быстрых и в то же время мучительно долгих, трудных и все-таки незаметно пролетевших лет. Таких, будто их и не бывало.

Забавно устроен человек! Стоит ему нюхнуть знакомого смолистого дымка, услышать краешком уха знакомую старинную мелодию или полузабытую наивную давнюю песенку, — и вот он размяк, словно ему по-прежнему только двадцать, и он снова вроде в модных, вельветовых, моряцкого покроя необъятных довоенных клешах. И вроде он ничем не озабочен, никому ничем не обязан и принимает жизнь совсем по-ребячьи, словно все то, что происходит и творится вокруг, — так и надо.

И вот он, этот человек, которому давным-давно больше, чем двадцать, идет по знакомой (и в то же время такой теперь незнакомой) дорожке, встречаясь со своим далеким прошлым.

Что, в конце концов, ему Зина и Сергей? Что ему их маленькая семья, каких, вообще-то говоря, полным-полно на белом свете, и что ему их маленький домик?

Вот так он и идет.

Он думает, что в домике все осталось прежним.

Наверное, краешком души он сознает, что так не может быть, что это неправда, будто все может остаться неизменным, но так ему хочется верить. Ему хочется, чтобы все было, как тогда. Чтобы стулья стояли, как тогда — и на тех самых местах. И чтобы на сундуке, на пестрой подстилке, нехотя спал тот самый песочного цвета кот Кузька в своих широких мохнатых галифе.

И хочется ему думать, что встретят его те самые люди, которые жили в этом домике до войны.

И что они, эти люди, остались прежними.

Так ему хочется.

Быть может, в эту минуту этому человеку и в голову не приходит, что тех людей, которых он надеется сейчас встретить, может, и нет на белом свете после такой войны.

Это потому, что он сам-то жив-здоров.

И потому считает их неизменившимися, поскольку сам он себе кажется не столь уж пожилым.

Все-таки как медленно и как незаметно откладываются на нас — на лицах наших и душах наших — тягостные отметы времени.

2

А домик почти не изменился. Он только потемнел. И зелень буйная окутала его со всех сторон.

Подобных домиков много в пригородах. Похожи они на крестьянские хаты и в то же время на дачные коттеджи.

И этот домик. Рубленый, с резными наличниками широких окон, с открытой, на южную сторону, верандой. Отступив в глубь небольшого дворика с маленьким огородиком, он смотрел в крошечный палисадник, где наперегонки росли малина, сирень и черемуха, наваливаясь зеленой грудью на реденький частокол.

Домик с дощатыми закутками на задах, неизменной собачьей конурой, утрамбованным двориком и где только можно приткнувшимися цветами.

3

Я отворил калитку.

Посреди дворика стояла, спиной ко мне, женщина в пестром ситцевом халатике и кормила кур. Они отовсюду бежали к ней на пружинных ногах, вытянув судорожные и боязливые шеи, жадно и торопливо выхватывали зернышки из-под самых ног женщины. Огненно-красный с переливами, с роскошным хвостом петух вышагивал возле и бормотал своим курам что-то ободряющее.

Калитка стукнула, женщина обернулась.

Я не сразу узнал ее.

Она не сразу узнала меня. Легким движением поплотнее запахнув халатик, она взглянула на меня с вежливым и ничего не значащим интересом. Потом на лице ее отразились недоумение, удивление, радость… Не зная, куда девать кастрюльку с пшеном, она перекладывала ее из руки в руку.

Она забормотала:

— Боже мой, боже мой… это ты… Да проходи…

Шлепая мохнатыми сбитыми тапками, она провела меня по дорожке, выложенной из половинок кирпича.

Этого раньше не было.

В комнате пахло чисто вымытыми полами, и потому казалось особенно тихо. Занавески были приспущены и задернуты, и стоял полумрак — так обычно кажется в солнечный день. На комоде тикал деловитый будильник.

Гремя рукомойником, она говорила из кухни:

— Я сейчас… займись чем-нибудь… там газеты…

Да, теперь домик был обжит, но он совсем не походил на тот, на прежний. Времена были иные. Взять хотя бы стоящий в углу на тумбочке и прикрытый расшитой салфеткой телевизор — такой непременный и такой необходимый… В комнате царил уют — немножечко наивный и немножечко примитивный уют семьи, живущей в достатке, но без лишнего. Простенькие светлые обои. Свежая эмалевая краска. Зеркальный шифоньер. Высокая кровать с грудой подушек, с кружевами и никелированными шарами. Над нею — вместо коврика — большая аппликация своей работы: корзина с цветами, лепестки которых раскинуты веером, словно растопыренные пальцы разноцветных перчаток.

На улице глухо прогрохотал грузовик, и снова стало тихо. Кто-то поблизости разучивал на аккордеоне песенку, повторяя раз за разом один и тот же отрывок мелодии.

В дверь царапнулись, и в комнату ввалился щенок — спаниель. Пощелкивая по крашеному полу коготками толстых неуклюжих лап, он подозрительно и в то же время доброжелательно приблизился ко мне, незнакомому человеку, склонил морду и обнюхал мои ноги. А затем улегся в углу, положив на вытянутые лапы лобастую морду с любопытствующими карими глазами.

А будильник все тикал и тикал. Зина хозяйничала на кухне, позвякивая посудой. В раскрытые окна ломились ветви из палисадника. Чем-то мирным, тихим и бесконечно дорогим веяло от всего этого домика. И хотя он был совсем иным и не похожим на прежний, он тем не менее все время напоминал мне прошлое.

4

Мне вспомнился тот день, когда мы с Сережей Корнеевым, вооружившись лопатами, посадили возле этого домика несколько кустов сирени, черемухи и четыре яблоньки. Тогда домик был еще совсем желт, и между звеньями сруба виднелся зеленовато-коричневый мох… Помнится, как потом Зина лила нам из ведерка на руки холоднющую колодезную воду, а мы, нагнувшись и широко расставив ноги, плескались, шутили и изредка поглядывали на свой только что заложенный сад. Ладони наши приятно горели. Зелень пока еще, конечно, не обжилась на новом месте и была увядшая. Но сад нам виделся наяву такой, когда с улицы не разглядеть белые оконные наличники.

В тот день жарко было не по-весеннему. От нагревшейся земли трепетно поднимался теплый воздух. Дальние дома и березовая роща за ними колыхались в знойном мареве. Было солнечно, но — тревожно. Ведь где-то далеко, в чужих странах, на чужие города и жилища, падали фугаски, горели дома и умирали люди. Взаправду и навсегда умирали люди…

Обедать мы в тот раз сели на веранде, откуда был виден наш совсем молодой, прозрачный сад. Сергей сидел,