class="p1">На узких улочках нашу машину обступили темные хибарки. Они теснились вплотную — с черными провалами широких окон, с многочисленными подпорками, подставками, столбиками и деревянными решетками. Из стен домиков, задираясь вверх, высовывались жестяные и глиняные трубы.

Густо валил синий сумеречный снег. Улицы узенькие, город — незнакомый, домики темные и неприветливые…

На каком-то углу трехтонка наша остановилась. Мы с попутчиком выпрыгнули из кузова. Шофер вышел из кабины, деловито осмотрел цепи на баллонах задних колес, чертыхнулся и, покачав головой, влез на свое место. Машина заурчала, тронулась и сразу же скрылась в снежных сумерках.

— Вы тоже в гостиницу? — спросил меня спутник.

— Я, право, не знаю, где и что…

— Идемте. Я здесь бывал. Вы из газеты, да? А я из областного управления сельхоза. Инспектор Потапов. А как вас?

Он говорил отрывисто. Мешали ветер и снег. Мы шли, спотыкаясь и поскальзываясь.

Над дверью этого домика была прибита фанерная дощечка. В сумерках еще можно было разглядеть выведенное на ней чернильным карандашом: «Гостиница управления но гражданским делам». Остатки военного времени, размытые дождевыми потеками… Потому что последние слова были перечеркнуты таким же карандашом и сверху написано: «райкомхоза».

Нагнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, мы шагнули через порог и оказались в темном коридоре. Инспектор раздвинул дверь, как в старинном трамвае, и мы прошли в комнатушку, еще более темную, чем коридор. Звука шагов не было слышно, сапоги ступали мягко: на полу лежали тата́ми — соломенные циновки.

Инспектор попытался раздвинуть следующую дверь, но она не подавалась. Тогда он постучал. Прошло немало времени, прежде чем послышались шаги, в щели блеснул свет и раздался голос:

— Кы-то?

— Попрошу открыть! — сказал инспектор.

— Чи-то?

— Открывай!

За дверью некоторое время было тихо, затем задвижка брякнула, и дверь отодвинулась. Держа в руке свечу, перед ними стоял низенький человек — круглый, лоснящийся, лысый. Глаза его были узки, а зубы, открытые в застывшей улыбке, слишком широки.

Инспектор деловито осведомился:

— Администратор?

Человек молчаливо в знак согласия склонил голову.

— Как насчет переночевать?

— Не понимау.

— Комната — веди — давай — комната… понимай?

— Номура?

— Номер. Спи-спи. Ночевай… понимаешь? — И, повернувшись ко мне, сказал: — Вот иностранец!

Ни слова больше не говоря, иностранец поклонился, блеснув лысиной, и пошел, заслоняя ладонью колеблющееся пламя свечи; мы пошли следом. Он был одет в просторную блузу серо-стального цвета. На спине, в черном, величиной с тарелку, круге, белели крупные иероглифы. Зеленые галифе были заправлены в светлые носки, а на ногах поблескивали новые дамские, с острым носком, галоши на малиновой подкладке, — ручаюсь, что это был самый настоящий «Красный треугольник»!

По скрипучим ступенькам мы поднялись на второй этаж. Ступени были маленькие, низенькие.

В номере было холодно. Японец нащупал около двери шнурок, потянул, что-то щелкнуло, и лампочка вспыхнула.

Вдоль стен стояли три новенькие самодельные деревянные кровати, посреди комнаты — печка, возле окна — стол, тоже самодельный. Инспектор сбросил на пол свой рюкзак, крякнул и потер руки:

— Однако прохладно, так-наперекосяк!

— Не понимау.

— Где уж там понять! — усмехнулся инспектор. — Уголь таскай-таскай, печку топи-топи… понимай?

— Понимау, — закивал головой японец. — Печка помирай — худо, худо. Печка гори, гори — йоросий.

Продолжая кивать и улыбаться, он попятился к двери, неслышно переступая галошами, мелькнул иероглифами и исчез из комнаты.

Инспектор усмехнулся:

— Йоросий! Вот бестия!

Вскоре человек с иероглифами вернулся, неся щепочки и ведерко каменного угля. Поставив его возле печки, он не спеша вынул очки в роговой оправе и, протерев стекла кусочком замши, торжественно надел их. В очках вид у него был очень серьезный, особенно в то время, когда он шуровал в печке длинным проволочным крючком.

Печка разгорелась и загудела. Японец сложил в пустое ведерко крючок, совочек и маленькую метелку, которой он перед этим подмел вокруг печки. Затем бесшумно удалился.

Я подошел к окну. Пурга все усиливалась. Ветер кидал в стекла широкого окна волны снега. Снежная пыль пробивалась сквозь щели и оседала на подоконнике. Занавеска колебалась от порывов ветра.

— Как они здесь жили, не понимаю! — проворчал инспектор. — Все жиденькое у них, все хлипкое. Стены — дощечки, дома — шкатулки, окна — бог знает что! Одна видимость!

Он шагнул к стене и приблизил к ней ладонь. Непроизвольно я сделал то же самое и явственно ощутил холодный воздух, струящийся из стены.

— Свищет!

— Может быть, — проговорил я, — такой стиль? Как на своих островах строили, так и здесь продолжали. Традиции… навыки… своеобразная архитектура…

— Архитектура! — возразил инспектор. — Померзнешь зиму-другую — и про архитектуру позабудешь, и про традиции. Дело объясняется просто, двумя причинами: общая отсталость и второе, что они все-таки не чувствовали себя хозяевами, знали, что рано или поздно придется отсюда сматываться. Смех: во всей Тайохаре, в своем центре, сумели поставить всего два каменных дома.

Сильный порыв ветра ударил в окно. Стекла сделались рябыми. На улице стало совсем темно. Мелькали огоньки, раскачивались редкие уличные фонари в полосатой снежной сетке.

— Не сладко тому, кто в этакую погоду в дороге, — проговорил инспектор. Он, сняв валенки, сидел на табуретке возле печи и грел ноги, блаженно жмурясь. — Вы давно на Сахалине?

— Первую зиму.

— А я здесь вторую, до этого девять лет жил на северной половине острова, в Александровске.

— И всегда такие метели?

— Японцы зимой прекращали всякую работу, — сказал он, не отвечая прямо на мой вопрос. — Богачи, те выезжали на Хоккайдо… И впрямь: как метель — пути, дороги, дома, улицы — все под снегом. Всякое движение парализуется. Японцы-бедняки зимой сидели на корточках вокруг этих печурок и потягивали чай… ну и сакэ…

— Зимнее благоденствие?

— Благоденствие? На рыбе да на морских водорослях? Как в норе сидели. Благоденствовал тот, кто денежки имел. А вы знаете, сколько она угля жрет в сутки? — кивнул он в сторону печки и, немного помолчав, добавил, понизив для убедительности голос: — Что касается меня, я бы так: все эти японские клетушки немедленно — раз! И на их место — настоящие (слово «настоящие» он произнес с чувством). А это латанье, утепление, засыпка стен — чем мы вынуждены заниматься — все это только деньгам перевод. Нет, строить надо новые. Дешевле. Практичней. Уверяю вас.

— Сразу это невозможно… Ведь вот на окраинах видели? Разве мало новых?

— Мало! — отрубил он. — Медленно. Все надо заново ставить.

— Не вдруг Москва строилась…

— Это раньше так было. Нынче по-другому. На Сахалин переезжают целыми колхозами. И знаете, как мне один дед сказал? «Нас, говорит, ежели колхозом на Марс послать, мы и там за один сезон освоимся. Потому, говорит, что хозяйство коллективное, — это понимать надо». В переселенческом колхозе «Советский Сахалин» вам не доводилось бывать? Вам, газетчику, надо съездить. Может, вместе и проедемся, а?