class="p1">Чугунная печка раскалилась. От ее колонки и от жестяных труб, протянутых через всю комнату, упругими волнами шло тепло. Однако спине было холодно, словно мы сидели не в комнате, а на зимней улице, у костра.

— Сколько мы здесь проторчим? — спросил я. — День? Неделю?

Инспектор пожал плечами:

— Метели здесь начинаются внезапно и кончаются внезапно.

Внизу раздался стук. Несколько позднее послышался звук отодвигаемой двери, невнятные голоса, шаги по скрипучей лестнице. В комнату вошел человек, по самые глаза закутанный шарфом. На шапке, на воротнике, в складках пальто белел снег.

Инспектор придвинул к печке еще одну табуретку:

— Просим к огоньку. Как там на улице?

— Крутит и вертит, — хрипло ответил прибывший, разматывая шарф. — На шоссе застряла колонна. С продуктами. Километра этак за два-три от города. Пешком оттуда пробивался… Когда все это утихнет? — спросил он, усаживаясь у печки и зябко потирая руки. — Сегодня двенадцатое, а четырнадцатого мне — умри, а будь на месте.

— Далеко вам еще?

— На шахту «Первомайская». Где-то здесь поблизости, говорят. Добрался наконец.

— Видно, издалека?

— Порядочно. Из Караганды.

В дверь постучали, и снова появился администратор. Он принес еще ведерко угля в запас. Наш разговор почему-то оборвался. Администратор, ловко подхватив ведро своими узкими белыми руками, пошуровал в печке проволочным крючком и подсыпал в нее угля. А затем, блеснув очками, попятился к двери, согнулся в поклоне пополам и очень вежливо, скаля в улыбке крупные желтые зубы, проговорил:

— Добру вечера… добру вечера.

2

Иностранец бесшумно исчез. Некоторое время мы молчали.

Шахтер потирал над печкой свои широкие ладони. Он оттаивал. Наконец после долгого раздумья он проговорил:

— Вообще-то мне нравится хорошее обслуживание. Вы согласны?

— Как с этим не согласиться! — сказал инспектор. — Совершенно справедливо.

— Я тоже так думаю, — сказал шахтер и словно поставил точку. — Кому не нравится? И вежливые улыбки персонала. И все такое прочее. Но, знаете, не в такой степени. Мне странно, что мне отвешивают поклоны. Я к такому не приучен. Я не хочу поклонов даже за свои собственные деньги. Я их трачу не за поклоны. Мне просто, знаете, неудобно. Будто я его заставляю это делать. Поклоны эти… как бы вам сказать… ну, унижают меня… да, в первую очередь они унижают меня. Будто я какой-то капиталист. А это, согласитесь, пренеприятнейшее чувство. Уверяю вас.

— Что нас уверять! — добродушно усмехнулся инспектор. — Давайте-ка пить чай.

— А что? Неплохая мысль!

— Давайте к столу…

Мы распотрошили свои рюкзаки, разложили припасы.

В окно ударила и рассыпалась снежная волна, оставляя на стеклах рябинки. Еще ударила, разлетелась, еще навалилась…

— Во дает!

— А может, это последние усилия?

Инспектор пожал плечами:

— Капризна, как женщина! Здесь — не разобрать.

Шахтер жевал медленно, не торопясь, обстоятельно, как это умеют делать люди, знающие цену хлебу. А думал он все то же самое — свое.

— А вам не приходилось видеть, — сказал он, — как встречаются и приветствуют друг друга два японца?

— Как не приходилось!

— Вот видите! Просто, знаете, представление! Как в театре. Один кланяется, другой в ответ кланяется, потом снова первый, потом снова второй… Видно, так положено, таков ритуал. Говорят, у них в большом почете люди преклонного возраста, старики.

— Знаю я эту вежливость! — возразил инспектор. — Я здесь с самых первых дней освобождения Южного Сахалина, насмотрелся… Возьмем, к примеру, улыбки. Они у них классифицированы. Хорошо у собеседника идут дела — поздравительная улыбка, стряслось несчастье — улыбка вежливого сочувствия, восхищен — улыбка, удивлен — улыбка, негодует — тоже улыбка. Словом, на каждый случай жизни — особая улыбка.

Шахтер рассмеялся:

— Среди этакого зубоскальства ни повеселиться, ни позлиться, ни погрустить.

Инспектор убежденно подхватил:

— Маска, маска… Все свои чувства он прячет под улыбкой. — Он помолчал и добавил: — Ну, правда, среди них есть, конечно, и настоящие люди. Особенно из тружеников. Те к нам с открытой душой. И работают споро, ничего не скажешь, умеют работать.

— Вот этот наш… истопник, — проговорил шахтер. — Любезная и невозмутимая оболочка — но вы заметили, какие у него за очками проницательные глаза? Какой острый взгляд?

— Что же в нем особенного? — отозвался инспектор. — Сидит сейчас возле печки, вроде нас, да пьет чай. А думает, верно, о том, что на улице худо-худо и чтобы так сидеть всю зиму. Вон на нем роба, а на робе, в кругу, — иероглифы. Вы знаете, что они обозначают? Фамилию хозяина предприятия. Дескать, роба принадлежит мне, хозяину, и человек в этой робе тоже принадлежит мне. Вот так-то.

Инспектор решительно придвинулся еще ближе к столу и с еще большей серьезностью принялся за ужин.

3

А на улице все бушевала пурга. Тонкие стены подрагивали от порывов ветра. Сквозь шум было слышно, как в одной из соседних комнат все ходил и ходил человек, скрипя половицами. Где-то внизу выскабливали ножом кастрюлю. Кто-то вслух читал газету. Доносились кашель, говор, смех. Кто-то протопал вниз по лестнице, полязгал ручкой помпы, а потом, что-то бубня, поднялся наверх, гремя пустым чайником. Слышно было все, что делалось на улице, и почти все, что происходило в этом хрупком домике.

Но вот в этот беспорядочный хаос звуков вплелся еще один звук — стройный, гармоничный. Он пробился откуда-то, взбежал, словно по ступенькам лестницы, затрепетал, вознесся ввысь. И смолк.

Это была скрипка.

Кто-то настраивал скрипку. Струны одна за другой заговорили робко, осторожно, — то звеня, то вновь доходя до шепота, повторяя одну ноту по нескольку раз. Но вот по струнам провели смычком, пробежались легкими пальцами, еще и еще. Наступила короткая пауза. И скрипка запела.

Звуки стройно взбежали к нам наверх, потом будто прошлись взад-вперед легкой поступью и вдруг вспорхнули в воздух, как птицы с ветки, повисли, трепеща крыльями на короткую минуту, а затем, то чуть опускаясь, то снова взмывая, понеслись, понеслись…

На улице, раскачиваясь, мигали фонари на столбах. В окна бился, рассыпаясь при ударе о стекла, снег. А навстречу снегу летела мелодия — как весенняя, радостная, ликующая песня жаворонка.

И думалось о чем-то хорошем, теплом, неотложном.

Думалось о дальних странах и странах близких, о нравах и обычаях — знакомых и незнакомых, привычных и чуждых, — разных…

Он, верно, был большим мастером, — тот, кто держал сейчас в руках эту скрипку.

4

Утро не принесло значительных перемен. Снег, правда, стал падать гораздо реже, но ветер по-прежнему буйствовал, поднимая снежную пыль, гоняя ее вдоль и поперек улиц и переваливая сугробы с места на место.

Идти можно было только согнувшись и прикрывая лицо рукой. Изредка из белой мглы выныривали встречные пешеходы, такие же бедолаги, так же слепо тыкаясь в заборы и стены зданий. И каждый, наверно, как и я,