Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Спасибо, друг!

Владимир Александрович Черненко родился в 1918 году в Сибири, в крестьянской семье. Детство его прошло в небольшой деревушке на берегу Ангары, позднее он жил в Иркутске, Воронеже, Москве. В 1936 году, после окончания фабзавуча при Московском тормозном заводе, был направлен слесарем на один из машиностроительных заводов. Осенью 1941 года вместе с заводом оказался на Урале. Жизнь рабочего коллектива в суровую военную пору нашла впоследствии свое отражение в сборнике рассказов «Красные Пески» и романе «Кольчуга».

В 1947 году Вл. Черненко по путевке ЦК КПСС поехал на Сахалин, был на газетной и партийной работе. В сборнике рассказов «Где проходит человек» и повести «Скорей бы завтра» — дальневосточные впечатления писателя.

Затем Вл. Черненко работает редактором Пермского книжного издательства, редактирует альманах «Прикамье». В течение ряда лет избирается ответственным секретарем областной писательской организации.

Последующие книги писателя — сборники рассказов «Далекая звезда», «Расскажи, что знаешь», «Тучи и небо» и другие. Вл. Черненко — член Союза писателей с 1951 года.

В новую книгу писателя вошли рассказы разных лет, а также рассказы о творчестве.

ТУЧИ И НЕБО

Рассказы о трудных годах

Голуби

Первая военная зима, ветреная и лютая, началась рано.

И всю эту зиму — всю эту долгую зиму, всю эту страшную зиму, тревожную и вихревую, с отступлениями и наступлениями, с боями и передышками, с плохим радио и с хорошими сводками, такую трудную и такую героическую, такую тягучую и такую голодную, трижды проклятую и многожды наполняющую сердце гордостью, — всю эту зиму под кровлей нашего цеха прожили две пары голубей.

Две пары обыкновенных сизарей.

Как они оказались у нас? Какое немыслимое чутье подсказало им в этом страшном, в этом сомнительном и метельном, в этом до невозможности завихренном войною мире — быть среди людей? Среди людей — таких обозленных, недоспавших, усталых, полуголодных, — но все-таки людей. Кто знает! Но они жили.

И они слетали к нам.

Они являлись нам, когда было тихо.

Когда же в нашем большом и широком цеховом пролете лязгали молотки и ключи, когда урчали станки и вздыхивал с шипением компрессорный воздух и когда все вокруг жило своей нормальной металлической жизнью, они, эти голуби, замирали там, наверху, неведомо где. Их не было видно. Они ничем не давали о себе знать. Будто их и не было.

Но стоило цеху замереть на краткий обеденный час, стоило ему погрузиться в зимнюю уральскую тишину и электрический полумрак, как в этой невероятной земной тишине раздавалось шелестящее хлопанье и трепет крыльев.

Невесомо слетали они и опадали наземь — все четверо.

Перецокивая по асфальту оранжевыми суставчатыми коготками, изредка кося на нас, на людей, то одним клюквенным глазком, то другим, они доверчиво и в то же время настороженно вышагивали меж станков наших и верстаков.

Гладкие, аккуратнее, сытые.

Будто сытые.

Обтекаемые их головки ходили, словно на пружинках. Тугим и мягким воротничком ниспадали от головок обихоженные перышки. Невообразимой красоты и расцветки были эти воротнички. Они словно жили, они переливались, они при каждом движении меняли свой оттенок. Нам, металлистам, это казалось чудом: словно бы на перегретом металле — цвета побежалости. В самом деле, чуть голубок повернет свою обихоженную головку — воротничок у него лиловый, чуть еще движение — голубой, чуть еще — синий, и вдруг неожиданно вишневый, потом коричневый, сизый, невообразимый…

Они, царственные и голодные, вышагивали и высматривали. То одним глазом, то другим. Они не боялись нас, людей, они знали, что мы, люди, их не обидим. И повадка их была такова же. Они были как есть — царственные и голодные.

Как и мы.

Мы это знали. Каким-то путем понимали, не осознавая этого так прямо и так определенно.

Потому, быть может, что мы, сами в ту пору такие бездомные, собранные под эту уральскую крышу издалека и отовсюду, сделали все то, что было сейчас вокруг нас: и эти стены, и эти крыши, и эти застекленные фонарные перекрытия, под которыми спасались от лютой зимы эти голуби, и станки, и верстаки, и все, что было на станках и верстаках; все это, повторяю, было сделано и поставлено руками нашими и горбами нашими.

В ту первую военную зиму вряд ли кто из нас думал о голубях как о неких символах. Нет, не думали. Нам было не до высоких символов. И на этих птах мы смотрели как на живую душу, как на живую жизнь. Только так.

И еще, быть может, чем-то они, эти птахи, непроизвольно напоминали нам о давней мирной жизни — такой далекой, такой невозможно далекой.

И тогда кто-либо из нас, не выдержав, заскребался в свой самый надежный карман, доставал газетный сверточек, в котором хоронил от самого себя оставленный от обеда на вечер ломоть. Медленно развертывал. Отщипывал от ломтя самую малость. Прикидывал так и этак. Добавлял еще щепоточку. И кидал птахам.

Вскинутые, словно взрывом, они, все четверо, громко и шумно вспархивали, невесомо трепетали мгновение, а затем мягко опадали. И деловито принимались склевывать крошки. Хлебные наши пайковые крошки.

Их никто не обижал.

Их никто не обижал, бездомных. Потому, быть может, что мы и сами в ту пору были бездомные и неопределенные. И потому, быть может, что была такая зима. Время, которое все обнажает. Время холодное и время голодное. С отступлениями и наступлениями. С худыми вестями и с вестями хорошими. Со всем тем, что принесла нам всем без исключения с собою та лихая година.

Такие мы были тогда. Бездомные. Обозленные. Добрые. Всякие. Стиснувшие зубы. Работавшие от темна и до темна. Люди мы были.

А они, голуби-сизарики, похаживали, перестукивали красными коготками, косили на нас понимающим и бдительным глазом и склевывали наши крохи.

Но вот включался в цехе полный свет и оживал металл. Птицы шумно вспархивали и исчезали. Куда? Кто знает! Никто не знал, где были их гнезда. Да и были ли они?

Так прожили они у нас всю эту зиму.

А потом, когда начало пригревать солнышко, когда зазвенела капель, там, наверху, под стеклянными перекрытиями, началось голубиное любовное томление. Весна вступала в свои права — и никаким войнам не по силам было выбить извечное со своего пути.

Они улетели. Улетели совсем. Куда, когда, как — кто знает!