— Галка, — сказал я, когда мы были уже в фойе, — я — летчик. Истребитель. Это самая рискованная и интересная профессия. Помнишь?

Она кивнула:

— Еще бы!

— Ну а ты, Галка? Как твоя мечта? Ты не забыла ее?

— Алеша, — тихо сказала она, — ведь война…

Много можно сказать одним этим тяжелым и страшным слогом, очень многое, почти все.

И я еще раз огляделся вокруг.

Зазвенели звонки, в фойе стали гаснуть огни, настал неуютный полумрак, и от него еще явственней проступила убогость давно не беленных стен и некрашеных, потрескавшихся панелей. Со всеми вместе мы поднимались по широкой лестнице к зрительному залу. Люди шли смотреть, сердечно и искренне переживая, печальную и красивую историю любви далекой леди Гамильтон. Все эти люди — все без исключения — были подхвачены стремительным и беспощадным военным вихрем. У каждого из них была когда-то своя жизнь и своя собственная судьба. Теперь судьба была одинакова для всех — военная судьбина… И пока надсадно трещали звонки и мигали лампочки и мы вслед за толпой поднимались по широкой лестнице к прекрасной и грустной леди, к ее красивым сердечным переживаниям, я невзначай для самого себя вновь притронулся к Галкиной ладони. К ее шершавой и суровой ладони.

— Галка, — сказал я, — но ведь ты вернешься?

С какой веселой, усталой и ясной яростью обернулась она ко мне! Но сказала спокойно:

— Война, Алеша.

Свои места мы отыскали уже в темноте.

— Хорошо, что журнал, — сказал я. — Тебе хорошо видно?

«Здесь день и ночь куется оружие, — говорил диктор. — Это — Урал…»

— Да, да, — ответила Галка. — Видно.

— Какие у тебя руки холодные!

«А вот творцы этого оружия, — продолжал диктор. — Эти девушки…»

Я вздрогнул и с силой сжал холодную руку, лежавшую в моей ладони. С экрана прямо на меня смотрела Галка и улыбалась.

Февраль — кривые дороги

Павел Балахин плотно прикрыл за собою дверь, нагнулся и меховой рукавицей стряхнул снег с валенок.

Я отложил полено, которое намеревался было сунуть в железную печурку, и поднялся навстречу другу. А Павел, отдышавшись, покрутил мохнатой шапкой:

— Ну и ну! Опять заметает. А в общем — собирайся, пойдем.

Но сам между тем размотал шарф и сбросил шапку, привычным движением плеча попытался скинуть свое московское демисезонное пальто, но это ему не удалось: пальто было натянуто на меховую куртку. Повернувшись вокруг себя, Павел справился-таки с пальто, расстегнул куртку. Размотав напоследок с шеи женскую косынку, он присел к печурке, сжимая и разжимая лиловые от холода руки.

— Собирайся, — еще раз приказал он.

Он явно хотел сказать что-то значительное. Он хранил торжественное молчание. Убедившись в том, что пальцам вернулась обычная гибкость, отрывисто спросил:

— Газета есть?

Я достал клочок газеты. Павел вынул из кармана баночку от сапожной ваксы, полную самосада. Мы свернули по цигарке. Прикурив от лучинки и сделав несколько затяжек, Павел таинственно сказал:

— Тебе первому… — И не сказал, а выдохнул: — Вика! — И добавил: — Вчера из родильного. — Подмигнул, хохотнул и хлопнул меня по плечу: — Вот так-то, брат!..

— С тебя причитается, — сказал я.

— Выпить, закусить — отложим на после войны. А теперь пошли. Вечерок проведем вместе. Ты, я, Вика, Анка… Вчетвером. Пошли! Засиделся я у тебя. Дома небось волнуются. Ведь я же прямо с завода.

Мы, стоя, выпили по кружке кипятку и вышли.

Смеркалось. На крыши домов спустилась сизая пелена. Февраль начался метелями. Потеплело — значит, и сегодня быть заварухе. Все вокруг было занесено снегом. Вдоль домов и заборов траншеями тянулись узенькие извилистые пешеходные тропинки. Идти по ним можно было только гуськом.

Павлу не терпелось, и он не шел, а почти бежал.

— Ты знаешь, — кричал он, балансируя руками, — у нее глаза мои!

— Да ты что, на поезд, что ли? — задыхаясь, возражал я.

— И волосы как у меня, — не унимался Павел.

— Да потише ты!

— А нос! — кричал Павел. — Мой нос! Спорить будешь? — Он повернулся ко мне и пятился, поминутно оступаясь в сугробы.

Я взмолился:

— Не буду я спорить!

Он поскользнулся, но удержался на ногах.

— Много ты понимаешь!

Вообще-то Павел Балахин и его жена Анка ждали сына.

В один из солнечных дней той, предгрозовой, весны Павел окончательно решил, что из всех девушек на свете самая лучшая — Анка. Он честно и прямо сразу же сказал ей об этом. Было решено, что в ближайшее воскресенье они пойдут и распишутся. Все это происходило в строжайшей тайне, но вовсе не потому, что они хотели скрыть от кого бы то ни было свое решение. Просто у них не хватало решимости вот так сразу, при всем честном народе, назваться мужем и женой.

В воскресенье, начистив до блеска ботинки и во второй раз в жизни завязав галстук (в первый раз это было сделано в магазине), Павел явился к заветным часам у кинотеатра «Экран жизни». По дороге он купил пачку папирос «Казбек».

На Садово-Каретной они несколько раз прошли мимо страшной двери, не решаясь посмотреть на стеклянную дощечку с золотыми буквами. Наконец Павел швырнул окурок в урну и решительно взял Анку за руку. Через полчаса все было кончено. Они вышли на улицу и прошли несколько шагов, стыдясь смотреть по сторонам. Потом взглянули друг на друга и рассмеялись.

Вечером мы поздравляли Павла и Анку.

Чудесный месяц май! Но если к тому же вам сорок пять лет на двоих, у вас есть комнатушка в старом московском доме, электрическая плитка и чайник, то чего еще можно пожелать на белом свете?

Сидя вечером на подоконнике и наблюдая, как затихает внизу жизнь огромного города, они молчали или потихоньку, добродушно посмеиваясь, переговаривались о том, что теперь им, к сожалению, уже не нужно торчать под часами, чтобы провести вечер вместе. И не нужно бродить по шумным аллеям парка культуры и отдыха, где так пыльно, что на зубах начинает скрипеть песок. Не нужно по нескольку раз смотреть один и тот же фильм только потому, что не быть вместе — невозможно.

То, что люди по праву называют счастьем, продолжалось до самой войны. Потом окно завесили черной бумажной шторой. Начались бомбардировки. Заводы эвакуировались. Уехали и они.

Первое время Павел и Анка, как и другие, на незнакомом месте чувствовали себя песчинками, далеко занесенными бурей. А потом все оттеснила работа и те крупные и мелкие тяготы и невзгоды, которыми вдруг теперь наполнилась их жизнь. Но все равно, вернувшись поздно вечером с завода и наскоро управившись со скудным ужином при свете керосиновой коптилки, они садились рядом на кровать. И Павел, как прежде,