Тянуло ко сну. Но мне нужно было идти на завод.

Вдруг Анка встрепенулась. Я ничего не услышал, Павел ничего не услышал, а она уже все знала. Она кинулась к свертку, и оттуда действительно послышался писк. В ту же минуту я был совершенно забыт и покинут. Павел бросился на помощь. Оба они возились около свертка. Павел топтался позади, Анка ловко распеленывала ребенка, так ловко, будто она всю жизнь только и занималась этим. Распеленав и вновь завернув дочь в сухую, подогретую у печки пеленку, она села на кровать, стыдливо отвернулась и прижала сверток к груди. Писк тотчас прекратился.

— Заправляется горючим, — улыбнулся Павел, неуклюжей и немудрящей шуткой стараясь прикрыть свое смущение.

Пробренчали часы за стенкой.

Я потихоньку оделся.

Павел пошел проводить меня до ворот.

Сопровождаемые повизгиванием дворового пса, которому, видимо, тоже не спалось в эту метельную ночь, мы дошли до калитки и там долго трясли друг другу руки.

Наконец Павел совсем замерз, тряхнул мою руку в последний раз и вернулся к дому, а я пошел на завод, по кривым тропинкам пробираясь сквозь свирепую пелену взвихренного снега.

Красные Пески

Он был нелюдим. Никто не мог похвалиться особым его расположением. Друзей у него в цехе не было. Называли его чуть уважительно, чуть боязненно, чуть почтительно — Леха. Он был молчалив, неуклюж и, наверное, добродушен.

Разные бывают на свете добродушные люди.

Над одним можно при случае посмеиваться или, как говорится, подтрунивать. И они, эти добродушные здоровяки, снисходительно доставляют другим этакое удовольствие. Быть может, он, здоровяк и увалень, хотел бы порой что-то добавить в общее вокруг веселье, но ничего такого особенного у него не получается, что, конечно, только подливает масла в огонь, а он лишь виновато и беспомощно улыбается, позволяя другим в то же время хохотать во все горло.

Есть добродушные «себе на уме». Это балагуры. Такой сидит в общем кругу, разрешает другим плести о себе были-небылицы; он и сам к месту присыплет побасенку или присказку, он и сам пройдет по самому себе для общего веселья и задора, и сам со всеми загогочет над собой. Но вот неприметное движение, вот одно-два вроде невинных и наивных словца, меткая шутка — и вдруг оказывается, что в дураках остался сам насмешник.

Есть добродушные с умыслом. Это из тех, про кого недальновидные и неумные люди говорят: рубаха-парень. Такой будто все готов отдать для тебя, лучшего друга, для всех вас, которые вот здесь вокруг: бы только смотрите, какой я весь нараспашку, а ну!.. Но у такого добродушного своя рубаха всегда ближе к телу своему.

Разные бывают добродушные. Леха, наверно, был из разных. Совсем из разных, из тех, что не поймешь. Потому в цехе его чуть-чуть сторонились. К нему не лезли с шутками. Никаких шуток Леха не принимал. Но в то же время никто не мог и пожаловаться, что Леха чем-то его обидел. Леха никого не обижал. Леху же обижать никто не решался. За ним и держалось: нелюдим. Кто знает, кто может сказать, почему Леха был такой?

Да, собственно говоря, и не в этом дело — шла война.

Шла война, и люди работали у своих станков ежедневно, без праздников и без выходных, каждый божий день по двенадцать часов, а то и более того. Кому нужно было лезть к Лехе с вопросами, с праздными и ненужными вопросами, когда и своих забот по горло? Мало ли что у человека. Характер такой непутевый. Или что-то еще. Мало ли. Вот если человек свалился у станка — это совсем другое дело. Война. Напряжение. Правда, оно не такое, как там, на огневой, не от атаки к атаке. Но, может быть, с иной стороны, оно такое же, это напряжение: изо дня в день, изо дня в день, без выходных и праздников, без всякого близкого просвета… Война — она повсюду война, как ни оглянись.

Такой был Леха. Здоровенный парень, плечистый, мускулистый и неповоротливый. Продираясь через переполненный трамвай, Леха оставлял за собою людей с помятыми боками и отдавленными ногами. Но Леха не извинялся. Леха был молчалив. Он считал, что из-за таких пустяков не стоит даже оборачиваться. А когда Леха шел, к примеру, по столовой, официантки с подносами старались благоразумно обходить его стороной. Но, как ни странно, они бросали весьма ласковые взгляды на Леху, на его плечистую фигуру. Все эти взгляды Леха оставлял без всякого внимания.

А возле своего токарного станка Леха словно преображался. Нет, как и прежде, он был увальнем. Но что-то происходило в Лехе. Движения его становились удивительно соразмерными и легкими. Мало сказать, что станок повиновался ему. Станок боялся Лехи и вроде понимал каждое его движение.

Именно сюда, в инструментальный цех, к токарному Лехиному станку, каждый день ровно в пять приходил Ленька. Он осторожно проходил по пролету и робко останавливался неподалеку. И смотрел, как Леха работает. А Леха медленно приподнимал голову, медленным взглядом скользил по тщедушной фигурке Леньки и снова нагибался к резцу. Ленька же снова распрямлял плечики.

Ленька работал в корпусном цехе на опиловке и зачистке литья. Но неведомая сила тянула его к станкам, шестеренкам, горячей кудрявой стружке.

Почему именно к Лехе тянуло его, а не к кому-то иному? Быть может, маленького и щупленького Леньку безотчетно манила плотная фигура Лехи, его твердая хватка, его сильные руки? Но Ленька боялся Лехи. Он всегда останавливался поодаль. Останавливался и жадно наблюдал за тем, как Леха работает.

Постепенно Ленька стал разбираться в металлах. Больше всего ему нравилась латунь: она вилась из-под резца такой кудрявой! А что касается чугуна с его вечными капризами, то Ленька его просто не выносил!

Время шло, Ленька приходил и смотрел, а Леха не обращал на него никакого внимания.

Но однажды Ленька не пришел. Не пришел он и на другой, и на пятый день. Леха удивился. Потом вроде встревожился. Целую неделю не появлялся Ленька. Когда он наконец негромко кашлянул возле станка, Леха поднял голову и спросил:

— Зачем не приходил?

Ленька был так поражен, что ответил не сразу.

— Бюллетенил.

Голос его даже охрип.

— Так, — сказал Леха.

И больше они ничего не сказали. Это был первый их разговор. На том он и закончился. Но стало заметно, что с той поры Ленька осмеливался подходить к станку на два шага ближе, чем это было раньше. И еще Ленька с молчаливого позволения Лехи стал говорить