Ах ты, мать честная… Не дошли, говоришь?

Он пошарил глазами по сторонам, придвинул ногой к станку деревянную решетчатую подставку, шлепнул на нее другую, прикинул взглядом: достаточно ли?

— Токарем-то стать охота?

Ленька вздрогнул и весь подался вперед.

— А то! — задохнулся он.

— Давно бы сказал! Научу. Становись вот.

Он грубовато похлопал Леньку по худенькому плечу своей большой, сильной рукой.

— Речка-то там у вас есть?

— А как же! — с готовностью отозвался Ленька. — Кумариха…

— Ну, против Камы ей — куда!

— Кама — да, — согласился Ленька, — зато сады у нас — закачаешься!

— А у нас горы. Видал?

— Горы — да…

Леха осторожно, чтобы не помять невзначай, привлек его поближе и спросил:

— Лет-то сколь тебе?

— Четырнадцать… скоро четырнадцать…

— Ах ты, мать честная. Мужик совсем!

— Ну уж! — сказал польщенный Ленька.

И опять оба смущенно смолкли. Разговаривать они не умели: Ленька был робок, Леха был молчалив. Все разговоры у них были еще только впереди. Оба понимали это. И понимали они, что сейчас им многое понятно без всяких там разных слов.

Ленька стоял на двух деревянных подставках возле самого станка — впервые в жизни так близко. Робко, осторожно и трепетно провел он пальцем по холодному металлу — и на пальце остался масляный след. А Леха топтался рядом и перекладывал на тумбочке резцы с места на место, хотя в этом не было ровно никакой необходимости.

Так они молчали некоторое время.

— Отец, говоришь, воюет? — спросил Леха. — Живой?

— Не знаю, — ответил Ленька.

— А мать, говоришь, там?

— Там. И малая сестренка.

— Так, — сказал Леха.

Он хотел сказать еще что-то, но вместо этого повел крутым плечом:

— Ну?

Ленька только кивнул головой. Дыхание у него перехватило. Он положил дрожащую руку на рычаг. В эту минуту ему захотелось сказать Лехе что-то самое нужное, самое главное в жизни. Он поднял на товарища глаза и сказал:

— А ведь наши дня за два дойдут и до Красных Песков. Как, дойдут?

— Дойдут! — уверенно ответил Леха.

Светлый берег

В шинели и шапке, с вещевым мешком и маленьким чемоданчиком у ног, лейтенант стоял на площадке вагона, жадно курил и смотрел в окно. За стеклом мелькал заснеженный кустарник, за ним плыли сосенки, а за полями, покрытыми глубоким снегом, на дальних холмах темнел лес. Между соснами мелькали домики, с грохотом оставались позади платформы. Он узнавал эти места — и не узнавал их. Слишком людно стало, слишком заметно прибавилось строений, появились высоковольтные линии с паутиной заиндевелых проводов, вдалеке по дымам угадывались заводские трубы, которых не было раньше…

Вагон как будто поднялся в воздух и поплыл все выше и выше над вершинами сосен, словно собираясь взлететь. В окне, гулко перекрещиваясь, замелькали узорные балки.

— Вот она, Кама!

— По мосту идем, товарищ лейтенант. Пройдите в вагон.

Лейтенант с досадой обернулся. Позади стояла молоденькая проводница со скрученным флажком в руке. Он ничего не ответил и снова отвернулся к окну.

— Ох уж эти военные! — сказала проводница, ни к кому не обращаясь. — Слова им не скажи. Каждый — фронтовик, каждый из Берлина.

— Не из Берлина я, — хмуро проговорил лейтенант.

Ему хотелось быть сейчас одному, поэтому и ушел он из вагона задолго до остановки.

— Ну что? — сказал лейтенант, чувствуя, что проводница все еще стоит у него за спиной. — Штрафовать, что ли, будем? Сходить мне сейчас, понятно?

— Домой, верно? — с неожиданным участием спросила она.

— Домой.

— Хорошо!

— Неплохо, — подтвердил лейтенант.

— Насовсем?

— Насовсем.

— Отвоевался, выходит? К отцу, к матери?

Лейтенант, не глядя на нее, отрицательно покачал головой.

— Жена, поди, ждет молодая?

— Не довелось.

— Все вы, лейтенанты, неженатые.

Он обернулся к ней на минутку.

— Это что — из личного опыта?

— Дурной! — сказала она, ничуть не обижаясь.

А лейтенант вновь прильнул к стеклу и, не оборачиваясь, поманил рукой:

— Смотри сюда, смотри!..

Он приоткрыл дверь и даже захлебнулся, — не то от хлынувшего ветра, не то от чего-то такого, что непроизвольно стиснуло ему горло. Шапка у него сползла на затылок, волосы щекотно метались по лбу. Но он не ощущал холода.

Перед ним по высокому светлому берегу замерзшей реки широко раскинулся родной город. Январское заходящее солнце ярко светило, и почти невозможно было точно определить, где кончаются заснеженная земля и покрытые снегом крыши и где начинается палевое небо. И сам город, возникший на светлом берегу, показался лейтенанту отсюда, сверху, таким же светлым. Только совсем вдали над заводскими трубами неподвижно висело марево сизого дыма и пара.

— Ты только посмотри! — вырвалось у него.

Его настроение невольно передалось проводнице. Она изо всех сил всматривалась вдаль, стараясь разглядеть то, что открылось взору лейтенанта. Но перед нею были обычные городские строения, в беспорядке спускавшиеся к реке.

Она немало перевидала городов — и больших, и малых — и привыкла встречать их чуть ли не равнодушно, они были для нее лишь остановкой в пути.

— А вон там — видишь? — между тем говорил лейтенант. — Левее того большого, с красными полосами… Мой дом. Не видишь? А я вот вижу!

И невольно ему вспомнилось где-то читанное или слышанное: «Родной дом издалека видно». Но сразу же подумалось: «А родной ли он мне?»

Проводница все всматривалась вдаль и, чтобы сделать военному приятное, сказала:

— Это вон тот? Вижу, вижу…

— Ничего ты не видишь, — добродушно возразил он.

Когда поезд остановился у серого приземистого вокзала, лейтенант весело улыбнулся проводнице и сказал, движением плеча поправляя вещевой мешок:

— Доведется бывать в нашем городе — милости прошу в гости. Чаем угощу!

Проводница засмеялась. Лейтенант пошел по перрону, потом обернулся и, увидев, что она смотрит ему вслед, помахал свободной рукой и крикнул:

— С пряниками!

Все еще продолжая улыбаться, он шел и жадно смотрел по сторонам. По широким каменным ступеням — а эти ступени порядком стерлись за четыре года! — он спустился на привокзальную площадь. Под карнизом деревянного пакгауза висело летнее вылинявшее полотнище, славившее воинов-победителей. На трамвайном кольце звенели вагоны, пестрые от фанерных прямоугольников, заменяющих стекло.

Трамвай медленно тарахтел по длинной главной улице. В вагоне в этот час было просторно, но лейтенант стоял на задней площадке и смотрел сквозь продышанный кем-то до него кругляшок в морозном стекле. Смотрел — и не переставал удивляться: как все изменилось и как, в сущности, мало изменилось. Как это обычно бывает после долгой разлуки, дома казались ему ниже и темнее, окна более тусклыми и маленькими, тротуары узенькими. И уж, конечно, никто за эти годы не красил домов и заборов. И все-таки ему были радостны эти встречи.

На знакомой остановке он вышел, повернул налево и пошел вниз.