Бронь ему была. Мастером теперь Митрий.

— Вот как, — сказал он.

— Орден за свою работу получил. Женился. Запрошлым летом. Славную такую взял, баскую…

— Женился? — переспросил он. — На ком?

Снова раздался звонок. Она вскочила:

— Он…

Лейтенант быстро надел китель, застегнулся на все пуговицы. Слышно было, как внизу стукнула задвижка. Донеслись невнятные голоса, лестница заскрипела под тяжелыми шагами.

— Где он? — послышался знакомый бас.

Лейтенант по военной привычке опустил руки по швам.

Грузные шаги все приближались.

— Все, что в печи, на стол мечи, понятно?

Степан Артемьич, войдя, повесил пальто, молча и грузно подошел к лейтенанту — коренастый, тяжелый, плечистый. Они обнялись, расцеловались в обе щеки, и лейтенант почувствовал запах горелого металла. Обнялись крепко — и разняли руки.

— На кухне накрывать или в комнате? — суетливо спросила Катя.

— Не знаешь? — ответил хозяин.

Она засуетилась еще больше, накрывая на стол и перенося посуду из кухни в горницу. Мужчины стояли на ее дороге, и она старательно их обходила.

— К нам, значит…

— К вам, Степан Артемьич.

— Работать?

— Работать, Степан Артемьич.

— Так, так… Отвоевался?

— Так точно.

— Это хорошо. Давно пора.

— Это верно. Давно пора.

Она позвала их:

— Милости просим.

Лейтенанту показалось, что от белой наглаженной скатерти в комнате стало прохладней.

Степан Артемьич сидел, низко нагнувшись над столом, неторопливо выпивая и закусывая. Разговор шел медленный, хотя в графине заметно поубавилось. За окном давно и густо стемнело.

— Что делать думаешь, Толя? — спросила сестра.

— Что мне делать остается? На завод пойду.

Она тихонько кивнула в сторону Степана Артемьича, сказала:

— Спроситься надо. Посоветоваться.

— Я так думаю, — сказал лейтенант. — Первое время я у вас поживу. Как, Степан Артемьич?

Тот поднял голову:

— А потом?

— Потом налажу жилье. Дадут ведь?

— Какой ты быстрый.

— Может, у нас будешь? — тихонько спросила сестра. — Как же ты, незнамо куда, без ничего…

— Были бы руки да голова.

Помолчали.

— Ну, вот что, — сказал Степан Артемьич, наливая из графина. — Ты, Анатолий, не выдумывай. Война, она всех нас проучила и научила. В артиллерии, значит, служил?

— В артиллерии.

— Пушкарь, значит. Так. По нашей части. Хочешь, я к себе возьму?

— Надо осмотреться.

— Осмотрись, — медленно согласился Степан Артемьич. — А от нас-то чего бежишь?

Лейтенант встал, подошел к сестре и положил руку на ее плечо.

— Теперь можно сказать. Ведь я подрос немножко, верно? Раньше, до войны, мне все казалось, что ты, Степан Артемьич, ко мне придираешься. Что мне делать, да как мне поступить, да как мне сказать… Словом, рука твоя была тяжелая. Ты никогда не говорил мне о хлебе, Степан Артемьич…

— Толя! — с упреком сказала сестра.

— Пусть говорит, — приказал Степан Артемьич.

— Сколько раз я хотел бежать. В Уссурийский край… Митьку Пестрикова подговаривал.

Сестра подняла на него глаза. Ее побледневшее лицо показалось ему теперь не таким постаревшим, как при первой встрече.

— Не надо, Толя, — сказала она.

— Надо, — твердо сказал Степан Артемьич. — Было такое дело, Анатолий. Схватывались мы с тобой. Ну, кто старое помянет… Будем людьми. Надо смотреть не в прошлое. Надо смотреть вперед. Что там случится. Ведь оно всегда так — а что впереди? Кто его знает, какое оно, мать его в кочерыжку!

— Степа! — с укоризной сказала она.

— Брось! — сказал Степан Артемьич.

— Надо держаться друг за дружку, — сказала она.

— А я о чем?

— Степа!

— Нет у человека легких путей!

— Помолчал бы!

— А я о чем?

— Сейчас мне хорошо, — сказал лейтенант. — Может, это водка. Может, теплая печка. А вернее всего, все-таки я дома. Я думал: зачем мне туда ехать? К кому? Кому я там нужен? Может, податься на Кубань? Звал меня, уговаривал один кореш…

Он смолк и смущенно принялся разминать папиросу.

— Вот приехал сюда. А как здесь будет — не знаю.

— Толя! — с тем же выражением мягкого упрека сказала сестра. — Все будет ладно. — И внезапно добавила: — Знаешь, женить тебя надо, невест ой сколь!

— Ты наговоришь, пожалуй, — покраснев, проговорил лейтенант. — Зачем мне…

— Уход нужен.

— Ты, Анатолий, ложись, — сказал Степан Артемьич, грузно поднимаясь. — Устал с дороги. А завтра еще потолкуем. Утро вечера мудренее, не нами сказано.

Он пожевал губами, словно ему хотелось еще что-то сказать. Но промолчал. Подошел к жене и, как показалось лейтенанту, хотел ее обнять, но остановился и минутку постоял молча, о чем-то размышляя.

— Постели ему, Катя, — сказал он и ушел в спальню.

Сестра поспешно выбежала вслед за ним, погромыхала ящиками комода, вернулась, нагруженная подушками и одеялами.

Лейтенант щелкнул замочками своего чемодана.

— Катя… подарок я тебе привез, Катя. — Он вынул что-то яркое, цветистое, мягкое. — Носи на зависть соседкам!

И накинул ей на плечи нежную пушистую заграничную ткань.

— Вот еще! — сказала она смущенно. — Это впору не мне — молодой…

— Носи! — приказал лейтенант.

— Ну уж!

Подарок ей понравился, и она своими грубыми руками по-детски погладила мягкий ласковый ворс.

Постель была расстелена. Сестра ушла на кухню, занялась посудой. Лейтенант щелкнул выключателем. Лунный свет постепенно проник в комнату и отпечатался на полу большими серебристыми квадратами. Лейтенант подошел к окну.

Небо мерцало звездами.

А на земле искрился голубой лунный снег.

— Поди-ка сюда, Катя, — тихо позвал он. — Посмотри.

Она неслышно подошла к нему, прислонилась плечом и прерывисто вздохнула. Они долго стояли так, молча, покуда из спальни не раздался голос Степана Артемьича.

— Ты, Анатолий, не выдумывай. Жить будешь у нас.

— Ложись, Толя, — мягко сказала сестра и вышла.

Он лег в прохладные простыни, но долго еще возился, то поправляя подушку, то натягивая одеяло.

В доме было тихо.

— Катя, — негромко позвал он.

— Оу! — откликнулась сестра из спальни.

Он решился не сразу:

— А как они живут?

— Кто?

— Митька Пестриков с женой… как звать-то ее?

— Митрий? — ответила сестра. — А ладом живут. Дочка у них. Леной зовут. А что, Толя?

Он приподнялся на локте, намереваясь спросить, чье же имя Лена — дочери или жены, но не решился и снова опустил голову на подушку. Глухо проговорил:

— Да так. Ничего… Спи…

Тучи и небо

1

Почему я так волновался? Почему меня так и подмывало ускорить шаги и быстрей достичь знакомого домика? И почему в то же самое время мне хотелось еще и еще отодвинуть этот миг и получше впитать в себя все, что окрест? Эту песчаную дорогу с отпечатками велосипедных шин, женских сандалет и босых ребячьих ног; эту дачную дорожку, которую можно счесть и тропинкой, столь ярко она отчеркнута молодой травой и тесно сжата зелеными палисадниками; этот дачный день, клонящийся к закату и уже начинающий звучать патефонами и пахнуть дымком костров и самоваров, дымящих смолистыми