обняв ее за плечи, говорил ей ласковые слова, которые, верно, не переведутся ка белом свете во веки веков. А она теперь особенно нуждалась именно в таких словах.

За дощатой перегородкой металась в кошмарных снах, вздыхала и всхлипывала взбалмошная пожилая соседка, такая же бедолага, еле вырвавшаяся из горящего Смоленска. В ее закутке, наскоро устроенном в этом доме, исправно и размеренно отмахивали латунным фунтовым маятником старинные, резного дуба, хозяйкины часы. Но даже сама старая хозяйка дома не знала, сколько им лет, этим часам. Часы были очень древние, старше всех в этом доме, старше даже самой хозяйки, но они делали свое дело. Они мелодично отзванивали время, размеренно, торжественно и неторопливо.

— Но ведь будет же все снова хорошо? — спрашивала Анка.

Для нее «хорошо» означало — как до войны.

Он отвечал ей:

— А кому сейчас легко?

Она зябко куталась в мягкую вязаную шаль.

— А как нам будет, Павлик, с маленьким?

— Ничего, Аня, — отвечал он. — Справимся. Как и другие.

Из новой, сбереженной на всякий случай простынки Анка выкроила четыре великолепные пеленки. Из фланелевой рубахи Павла были сшиты красивые голубые распашонки. Старая хозяйка помогала ей и делом, и советом. Приданое получилось «не хуже, чем у людей». Подошло время, и Анка взяла отпуск. Ходить ей стало трудно, да и страшно было поскользнуться на промерзшем снегу. Только и решалась, что до хлебного магазина. А Павел приносил ей то ржаной пирожок, то соленый помидор или огурец — второе блюдо своего заводского обеда.

— Ты ешь, — говорил он, — тебе сейчас надо много есть.

Так они жили и ждали.

А сейчас мы с Павлом свернули с трамвайной линии, пошли по кривой узенькой улочке и вскоре очутились возле маленького домика, по самые окна занесенного снегом. На фанерной дощечке, прибитой к воротам, виднелась выведенная химическим карандашом надпись: «Во дворе злая собака».

Павел толкнул калитку. Навстречу нам проковылял добродушный бородатый и кудлатый дворовый пес. Он осторожно тявкнул и, виляя хвостом, принялся на ходу шумно обнюхивать наши руки и карманы в надежде чем-нибудь поживиться.

Темные сени, заставленные какими-то угловатыми предметами, кадка, сундук, железная скоба…

— Сколько здесь живу, — проворчал в темноте Павел, — и каждый раз о притолоку головой…

Мы миновали опасное место и оказались в избе. Налево была дверь, завешанная пестрой тряпкой.

— Это ты, Павлик?

— Мы, Аня, — ответил Павел.

И мы оба, стараясь не греметь подмерзшими валенками, вошли в комнату, где было почти так же сумрачно, как и в сенях.

— Тише, Павлик, тише! Она, — слово было произнесено многозначительно и как-то особенно мягко, — она спит…

Я осторожно покашлял.

— Аня, здравствуй, — проговорил я. — Так вот, оказывается, какие дела!

Эти слова должны были служить поздравлением. Павел прокрался к кровати и нагнулся над смутно белевшим поперек нее свертком.

— Нам не пора ее кормить? — шепотом спросил он.

— Не подходи к ребенку с морозу, — строго отозвалась Анка.

Нащупав на стене гвозди, мы повесили шапки и пальто. Анка погремела спичечным коробком и зажгла фитилек на маленьком флаконе с керосином.

— Ты, пожалуйста, извини за беспорядок, — между делом сказала она, как непременно говорят все женщины у себя в доме.

Восковой огонек коптилки постепенно наполнил комнатешку. Оклеенная газетами дощатая перегородка. Возле окна маленький стол и две табуретки. На столе алюминиевая кастрюля и стеклянная банка с солью. На веревке, протянутой из угла в угол, пеленки к полотенце. У печки заправленная полосатым одеялом железная койка…

Павел, потирая руки, сызнова подошел к свертку, наклонился, прислушался:

— Спит.

Сделал перед лицом спящего ребенка «козу», ухмыльнулся и, все еще потирая руки, предложил:

— Перекурим?

— Только не здесь, — сказала Анка.

Павел укоризненно посмотрел на нее и кивнул в мою сторону.

Она нерешительно сказала:

— Если по одной…

— Конечно, по одной. Видишь, — сказал он мне, — гонят меня теперь женщины!

Павел, казалось, даже гордился этим.

— Выгоняют женщины — и только! — говорил он, свертывая папиросу. — Аня, распорядись насчет чайку… А знаешь, — сказал он мне, — нос-то и вправду мой!

Павел взял коптилку, и мы втроем приблизились к свертку. Анка приподняла уголок одеяльца. Пламя колебалось. Смутно разглядел я красное и словно помятое, сморщенное личико с приплюснутым носом-пуговкой и как будто припухшими голубыми веками.

Минуту длилось торжественное молчание.

— Какова? — прошептал Павел.

— Ничего, — уклончиво ответил я, не решаясь брать грех на душу. — Нормально.

— Нет, ты посмотри на нос! — горячо шептал Павел. — А проснется, и глаза посмотришь. Мои глаза.

— И губы, скажешь, твои? — обиженно спросила Анка.

— Нет, — великодушно согласился отец, — Губы твои.

— Волосики потемнеют — станет совсем похожа на меня. Вот увидишь, потемнеют.

— Жаль, если потемнеют, — категорическим тоном сказал белобрысый Пашка. — Светлые для девчонки лучше.

Черноволосая Анка с упреком посмотрела на мужа.

А я вглядывался в лицо ребенка. О чем шла речь? Честное слово, я не находил в этом сморщенном личике никакого сходства ни с отцом, ни с матерью.

Анка решительно прикрыла лицо дочери уголком одеяла. Остались видны только крошечные, чмокающие во сне губы.

— Еще простудится! — сказала она, ушла за занавеску на кухню и принялась греметь там ложками-плошками. Мы с Павлом прислонились к теплой печке.

— Девять дней! — начал Павел. — Представляешь, девять дней назад нашей Вики не было на свете. Понимаешь, не было — и только, а? А сейчас — есть. Живет. Кричит. Сосет молоко. Пеленки пачкает. Что ты скажешь! А вчера, представляешь, посмотрела на меня — и улыбнулась!

— Слушай ты его! — донесся до нас насмешливый голос Анки. — Не может она улыбаться. Рано еще.

— Ну Аня, — жалобно запротестовал Павел. — Честное же слово, улыбнулась. Ты в сени пошла за водой, мы остались вдвоем, она посмотрела и…

— Слушай ты его!

— Э! — махнул рукой Павел. — От такого крупного ребенка, как наша Вика, — ничего удивительного. Как она быстро развивается! Ты знаешь ее вес? — Он многозначительно помолчал. — Три кило триста пятнадцать граммов. Таких поискать!

За тонкой дощатой стенкой, оклеенной газетами, неопределенно хмыкнули и женский насмешливый голос проговорил:

— Опять расхвастался…

Павел нагнулся ко мне и шепотом сообщил:

— Соседка. Тоже эвакуированная. Нет детей — вот она и завидует. Хозяйке нашей она тоже завидует: у той два сына на фронте.

Он помолчал, но мысли его, как видно, все были об одном и том же. И он вполголоса, изредка затягиваясь самокруткой, принялся рассказывать мне, как все это произошло.

Не рассказать и не пережить еще раз все свои страхи и радости этих дней он, конечно, не мог.

В ту ночь Анка проснулась от острой боли. Некоторое время она лежала во тьме без движения, с открытыми глазами, не понимая, откуда взялась эта странная, нестерпимая