железными крышами, а тут было непривычно тихо. Мы молча шли, а перед глазами вдруг возникал и гремел настороженной тишиной зрительный зал. В ушах словно заново раздавались аплодисменты. Даже мне, сказавшему там, на сцене, всего-навсего четыре слова, даже мне это было слышно в тишине такой.

Мы шли по безлюдным узеньким улицам. Подмерзшие за вечер лужи хрустели и звенели под нашими шагами. Мы шли и молчали.

Она сказала вообще-то банальные слова:

— О чем ты думаешь?

Я разбежался, подпрыгнул и обломил с крыши ветхого сарайчика острую сосульку.

— Ни о чем.

— Неправда! — И даже притопнула ногой.

— Неправда, — согласился я и левой рукой в прыжке обломил еще одну сосульку. — Конечно, думаю.

— О чем?

Я протянул ей обе ледышки:

— Выбирай! Дарю на долгую-предолгую память!

— Нет, — она медленно и раздумчиво качнула головой, — в самом деле?

— В самом деле: пока не растают.

— Я тебя — как друга, — так же медленно и с упреком сказала она.

Я размахнулся и одну за другой запустил обе ледышки в сторону ржавых закутков. И мы медленно пошли дальше.

— О полетах? — допытывалась она. — О подвигах? Говори же…

Она врывалась туда, куда я сам покуда не рисковал заглянуть.

— Ну, Алеша…

Так она еще никогда меня не называла! Я остановил ее и признался, что подал заявление в летную школу. Сначала я буду работать на обычных машинах, потом летчиком-истребителем. Это решено. Это обязательно.

— Самая интересная и самая рискованная в мире профессия! — не без напыщенности сказал я, и мне вдруг стало в эту минуту стыдно таких слов. И совсем упавшим голосом спросил: — Правда ведь, Галка?

— Наверное. Правда.

И мы почему-то замолчали. Я сказал:

— А ты?

Она ответила не сразу.

— Ты же знаешь.

— Огни рампы?

— Не надо так, Алеша. — Она тихонько оттолкнула мою руку. — Ведь я же серьезно.

— Для сцены надо иметь талант, — назидательно проговорил я. — В школе половина девчонок мечтает о театре.

— А я, к твоему сведению, пойду в кинематограф, — задиристо сказала Галка.

И неожиданно толкнула меня плечом. Я сгреб ее в охапку. Молча, обеими руками она отталкивала меня, пока я не опустил ее наземь. Будто обиженно приотвернулась и принялась поправлять меховую шапочку.

В ту ночь мы долго и неторопливо пробирались по незнакомым улицам. И говорили, говорили. Как будто впервые в жизни встретились. Я не помню сейчас, о чем мы говорили. Но, наверное, об искусстве, о дружбе, о подвигах, о славе… Только о любви, это я твердо знаю, мы почему-то не сказали ни слова.

Что было дальше? Дальше была война.

Моя мечта сбылась. Я стал летчиком-истребителем.

А Галка? Почти с первых дней войны переписка наша оборвалась. Какими далекими казались мне теперь школьные дни! Многое мы тогда хотели сделать. Война помешала планам. Почти все мои одноклассники стали солдатами. Некоторые из них погибли.

А Галка? Я ничего не знал о ней. Куда швырнула ее война? А может, думалось мне, в один прекрасный день она неожиданно улыбнется мне с самодельного фронтового экрана?

Той яркой весной служебные дела забросили меня на Урал. Какие дела? Ну какие могут быть дела у военного летчика в военное время на заводе?

Все было внове мне и странно в том городе. Я уже отвык видеть города неразрушенные. Меня поразили освещенные вечерние улицы — скудно, но освещенные — со светлыми окнами и редкими лампочками на углах. Я отвык от таких окон. Изредка я останавливался перед одним из таких окон и, стыдясь и, наверное, краснея, как мальчишка, подсматривал мирную, домашнюю, семейную жизнь: женщина кормит похлебкой своих детишек… Опомнившись, я с тихой душевной смятенностью отходил от окна и шел дальше своей дорогой.

Нет, оживления, веселья и смеха на этих улицах не было. Люди шли усталые, плохо выбритые, в поношенной одежде; преобладало два цвета — темный и защитный, лишь изредка промелькнет яркая косынка или кофточка — и все. Медленно и редко прогромыхивали трамваи, всегда набитые битком и облепленные людьми со всех сторон. На рекламных щитах и заборах расклеены писанные от руки афиши и объявления, изредка газеты.

Но что меня поразило и чему я никак не мог найти объяснения, и сейчас не умею сказать, — так это непрестанное ощущение напряженного ритма и скорости. Казалось бы: медленные пешеходы, медленные трамваи, редкие автомашины, ни шума особенного, ни грохота, — а все равно постоянно чувствовалось, что город живет очень напряженно.

До сих пор не знаю, почему это так.

Все самое невероятное произошло в заводском комитете комсомола, в комнате, перегороженной фанерными щитами на несколько клетушек. Перегородки не доходили до потолка, и в комнате слышалось несколько голосов.

— Вы к Снегиреву? — остановила меня сидевшая сбоку стола молоденькая девушка в пестром платке и зеленой рабочей куртке. Она внимательно осмотрела меня: от лакированного козырька фуражки до начищенных сапог, словно от нее зависело — допустить меня к комсоргу ЦК или нет.

— К Снегиреву, — ответил я. — Здесь он?

— Придется подождать, — сказала девушка и непроизвольно зевнула, прикрывая рот кончиками пальцев. — Занят комсорг. Я вот — тоже жду. Но вас я пропущу. Вы — военный.

Она бодрилась, но глаза ее слипались, и потому ей надо было поговорить.

Я взглянул на часы и сел в сторонке. У комсорга за перегородкой шел какой-то крупный разговор. Слышались два голоса, мужской и женский, оба раздраженные и настойчивые.

— Не уйду! — решительно повторял женский голос. — Пока окончательно не решим — не уйду. Так и знайте. Мне это, наконец, надоело.

— Давайте думать вместе, — проговорил мужской голос. Очевидно, это и был комсорг.

— Не думать, а делать нужно, — продолжал женский голос, но в это время раздался телефонный звонок, и комсорг снял трубку.

— Да? Обязательно. Два вагона? Два вагона — пустяки. Погрузим. Твоя стружка загремит, дорогой товарищ. За этим дело не станет. Но — обязательно горячий ужин, обязательно. В восемь. Хорошо. Девушки? Ты недооцениваешь силы слабого пола. Смеешься? Не смейся. Да, в восемь.

Комсорг брякнул трубкой.

— Ну?

— Будем скандалить, — быстро и горячо заговорил женский голос. — Стрелкова надо обсудить на комитете.

Послышалось бульканье воды, наливаемой в стакан.

— Нельзя так дальше. Стрелков говорит, что помогает нашей бригаде. Стрелков — говорит! Это же известный мастер художественного слова!

Кто-то третий, до сих пор молчавший, произнес, со стуком поставив стакан на стол:

— Я бы попросил…

Мне очень хотелось еще раз услышать девичий голос, раздавшийся за перегородкой. Я готов был поклясться, что мне он знаком. Но девушка в куртке, обрадовавшись возможности поговорить, начала:

— С фронта?

— С фронта, — коротко ответил я, пытаясь получше расслышать голоса за перегородкой.

Вот теперь она по-настоящему оживилась: