— Только что.

— Как там у вас? На каком самолете летаете?

— На санитарном, — соврал я, чтобы избежать дальнейших расспросов. Разговор за перегородкой продолжался, а мне так надо было разобраться в этих голосах!

— Раненых возите?

— Больных, — ответил я.

— А-а, — разочарованно протянула она.

А там все говорили, и мне хотелось узнать этот голос.

— Кто это там, у Снегирева?

Девушка посмотрела на меня с удивлением и даже с упреком.

— Не знаете?

— Откуда же мне знать?

— Ой, я и забыла, что вы с фронта! Это — бригадир. Первое место по заводу держит. И Красное знамя…

«Нет, не может быть», — подумалось мне. А соседка между тем опять принялась за свое:

— А второй фронт — скоро? Страшно там у вас?

— Все в порядке, — невпопад ответил я и в свою очередь спросил: — И давно она стала лучшим бригадиром?

— Ее сам Федотыч боится! — неожиданно воодушевилась моя собеседница. — Вы о Федотыче не слыхали? Лучший заточник. Фасонные резцы затачивает. Весь завод в руках держит. Так он ее всегда — по имени-отчеству.

За перегородкой смолкли. Послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, и долговязый парень, раздраженно нахлобучивая кепку, прошел к выходу.

Решив, что деловой разговор у комсорга окончен, я подошел к двери и постучал.

— Минутку! — недовольно ответил женский голос, снова показавшийся мне поразительно знакомым.

Я прошелся по комнатушке, подождал, сколько у меня хватило терпения, и постучал снова.

— Подождите! — резко ответил тот же голос. Теперь я был уверен, что не ошибся. В тот же миг дверь открылась, и Галка быстро прошла к столу.

— Кому здесь не терпится? — спросила она.

Увидев военную форму, она осеклась, боком присела к столу, придвинула к себе листок бумаги и начала что-то быстро писать, стараясь не оглядываться в мою сторону. Хорошо знакомым мне движением она пожала одним плечом. А я как стоял у двери, так и остался стоять. Мне хотелось броситься к ней, но я не мог тронуться с места. Мне хотелось крикнуть: «Галка, это ты?» — но ничего сказать не мог. В комнате стало очень тихо, и я испугался, что Галка услышит удары моего сердца.

Она продолжала быстро писать. Я наклонился над нею и негромко сказал:

— Бушуешь, звезда экрана?

Галка растерянно оглянулась, вскочила, и карандаш, звеня, покатился по полу.

Я крепко стиснул ее сильные, шершавые ладони. Потом, все не разнимая рук, мы опустились на стулья, смотрели во все глаза друг на друга и улыбались. Сколько прошло так в молчании?

— Лейтенант, — наконец сказала Галка.

— Старший, — поправил я ее, все так же улыбаясь.

— Вижу, — ответила она, — старший.

— Карандаш упал…

— Упал, — повторила Галка счастливо. — Я тебя в форме и не узнала.

— Значит, это ты? — сказал я, и мы тихонько рассмеялись.

— А говорил, не знает, — саркастически хмыкнув, сказала девушка в зеленой куртке. Она наклонилась, пошарила по полу и подняла упавший карандаш.

— Сегодня я тебя никуда не отпущу, — сказала Галка. — Идем ко мне в гости… Нет, ты только посмотри на него! — громко сквозь перегородку сказала она комсоргу. — По нашему заводу разгуливает — и о себе помалкивает!

— Но откуда же мне знать, Галка! — попытался я оправдаться.

— Фронтовик обязан знать все! — категорически заявила она.

Снегирев выглянул из своей клетушки, понял все, сказал:

— Ты, Галка, иди. С кем надо — договорюсь.

Мы шли по заводскому поселку вдоль длинного ряда одинаковых бараков, когда я заметил, что Галка постепенно приумолкла.

— Я очень страшная, да? — внезапно спросила она.

Я недоуменно еще раз оглядел ее всю. Прежняя мальчишечья голова, прежнее лицо со смешливыми глазами, только, пожалуй, побледневшее и осунувшееся… Рабочая потертая и лоснящаяся куртка и такая же черная юбка, пропитанные машинным маслом башмаки…

— С чего ты взяла, Галка?

— Страшная! — упрямо и с какой-то отрешенностью повторила она.

И вдруг я понял: она застеснялась своей одежды. Там, на заводе и в цехе, среди своих, она была такой же, как и остальные. А сейчас, на улице, она вдруг увидела себя рядом с военным как бы со стороны. Она вдруг вспомнила, что идет рядом с человеком, который знал ее, прежнюю, а вот такую увидел первый раз. И ей, быть может, за много-много дней стало по-женски страшно.

— Галка, — тихо сказал я. — Ты очень красивая. Как всегда. Правда, Галка.

Длинный полутемный коридор, пахнущий карболкой и сыростью, некрашеные сосновые одинаковые с карандашными номерами двери по ту и другую сторону, сонная дневная тишина и наши приглушенные по затоптанным половицам шаги…

Еще с порога Галка крикнула:

— Вставай, засоня! Проснись, Нюрочка! Принимай гостей!

На одной из четырех кроватей одеяло зашевелилось, с подушки приподнялась кудлатая голова в бумажных папильотках.

— А? Что? На смену?

— В ночную работала Нюра, — объяснила мне Галка. — Ты, Алеша, выйди, покури, пока мы здесь…

Я ходил по сумрачному коридору и действительно курил, пока меня не позвали. Они сидели, перешептывались и хихикали. Теперь, в платье и туфельках, Галка явно чувствовала себя свободней и девчоночней. Только время от времени, сделав страшные глаза, одергивала Нюру, весь вид которой говорил, что она все знает, все понимает и все одобряет. Курносая, веснушчатая, смешливая Нюра косила глаза то в сторону подруги, то в мою сторону, хихикала, потряхивала самодельными кудерьками и все время порывалась «сбегать за кипяточком».

— Сегодня угощение мое, — провозгласил я и принялся выбрякивать на дощатый стол, покрытый газетой, консервные банки из своих припасов.

Нюра по-детски захлопала в ладоши. Ее глазки-щелки засверкали. Она засуетилась, доставая из тумбочки разномастные ложки, вилки и кружки. Остановилась перед столом, всплеснула коротенькими ручками:

— Пир на весь мир!

И все-таки они были истинные девчонки. Они начали не с тушенки и колбасы. Они накинулись на сгущенное молоко. Нюра первая зачерпнула полную ложку. Они накладывали молоко на хлеб, они ели его просто так и только боялись накапать на платье. Они жевали, говорили, рассказывали о своем житье-бытье и перебивали друг друга.

Я слушал их и смотрел на них. Мне было радостно и больно.

Вечером мы с Галкой пошли в кино. Она была совсем нарядная и даже припудренная.

— А теперь рассказывай все по порядку, — сказал я.

— Это долго.

— Откладывать нельзя. Я завтра улетаю.

— Неужели? — Галка даже приостановилась. — Ну это ничего. Ты ведь вернешься?

— Обязательно, — ответил я и, кажется, впервые подумал о том, что могу и не вернуться.

— Это началось с трудового фронта. Меня направил райком. Когда вернулась, послали на завод. Потом — эвакуация. Видишь, как просто!

— А нельзя ли посложнее?

— Посложнее? Можно.

Мы вышли на центральную улицу, как-то незаметно для себя оказались в толпе около какого-то кинотеатра. Мне удалось перекупить у