только в том, что трудно с бытом, быт — дело поправимое, пройдет полгода, год или два, все войдет в нормальное русло. Гораздо сложнее моральная сторона дела: начинать строительство города не «с колышка», а с создания общества. Одних сюда послали и направили, а другие-то ведь сюда, грубо говоря, сбежали. Сбежали от плохой жизни: или от сварливых жен, или от служебных неприятностей, или от закона… Как их всех понять, как в них во всех разобраться, как их сколотить всех вместе в единое понятие «город»? И я, честно говоря, не особенно завидовал Лаврентьеву и Мефодию Пантелеймоновичу и понял, наконец, что не ради моей высокой персоны Лаврентьев сегодня еще раз прошелся по городу.

Не так он прост, Лаврентьев.

А люди эти? И вновь перед глазами моими прошли и столяр-стахановец, и продавщица из книжного магазина, и прораб с хитроватыми глазками… десятки людей. Как у них пойдет дальше жизнь и работа?

И мне захотелось, очень сильно захотелось узнать об этом. Но когда корреспонденту доведется вновь встретиться с ними? Может быть, через месяц, может, через полгода, а может, никогда? И я дал себе слово обязательно побывать в этом городке хотя бы еще разок. Разве это неосуществимо?

Приехать необходимо. Обязан. Непременно.

И, уже засыпая, я снова услышал тихое перешептывание скрипичных струн. Не ту навязчивую мелодию, что преследовала меня весь день, а самую настоящую скрипку, которая тихонько, вполголоса пела где-то здесь, совсем недалеко, стоит только протянуть руку и дотронуться до нее. Но она была неуловима, она ускользнула, как та птица, которая вспорхнула и трепещет крыльями. Но сегодня птица пела печальное, словно тосковала она о чем-то далеком, о чем-то очень нежном — о любви ли, о родине ли…

7

Проснулся я от тишины. Открыл глаза и тотчас зажмурил; в окно били ослепительные солнечные лучи, а на дворе действительно стояла тишина.

Поставив на табуретку чемодан, шахтер укладывал в него свои пожитки. Я вскочил с кровати и, ежась от холода, торопливо принялся одеваться.

— Доброе утро!

— Утро доброе! — весело отозвался шахтер и кивнул головой в сторону окна. — Как будто вчера ничего и не было, а? Инспектор наш чуть свет укатил.

— Как укатил?

— Очень просто. Зашел за ним заведующий райсельхозотделом с двумя парами лыж — прицепили и укатили. Вот вам от него записка оставлена.

Я взял со стола листок, выдернутый из блокнота. На нем торопливо было нацарапано:

«Напоминаю о Вашем обещании побывать в переселенческом колхозе «Советский Сахалин». Повторяю, не пожалеете. Санный путь не сегодня-завтра проложат. Приезжайте».

Ах, усатый инспектор, усатый инспектор! В последнюю, спешную минуту вспомнил-таки о нашем мимолетном разговоре! Обуваясь, я спросил шахтера:

— Вы что, тоже на лыжах?

— Не-ет! — ответил он весело. — Я и дороги-то на шахту не знаю. Просто так собираюсь. Как будет возможно, сразу в путь. Может, как говорится, бог попутчика подкинет. — Он с чувством захлопнул крышку чемодана, прижал ее коленом и защелкнул замки. — Вот я и готов!

Мне тоже не терпелось выйти на улицу, я взялся за пальто, но вдруг вспомнил:

— Да! Не знаете, кто это на скрипке играл?

Шахтер пожал плечами:

— Ума не приложу. А что?

На улице было как в праздник. Ослепительно сверкало солнце на ярко-синем небе. Было совершенно безветренно. Снег искрился голубым и розовым огнем. Дома, куда ни глянь, были завалены почти по самые крыши. Сугробы намело в самом причудливом беспорядке — то вдоль улиц, то поперек, то от угла дома, то к забору.

Город раскинулся в долине, как на белом блюдце. Вокруг зубчатой мягкой закругленной стеной стояли сопки. Улицы были полны народа. Все расчищали дороги и откапывали окна домов. Возле нашей гостиницы десятка полтора жильцов тоже кидали снег; здесь же, укутанные в цигейковые шубки и яркие шарфы, перекатывались малыши — этакие шарики с игрушечными деревянными лопатками. Двое из них, стоя один против другого и стараясь перекричать друг друга, распевали извечное:

Ероплан, ероплан,

Посади меня в карман,

А в кармане пу-сто,

Выросла ка-пус-та!

— Совсем как у нас в Москве, на Миуссах, — сказал мне пожилой мужчина в котиковой шапке и старомодном пальто с узеньким бархатным воротником. Он воткнул лопату в снег и, щурясь от яркого солнца, вытер платочком лицо. — Вот говорят: природа, колорит. А по-моему, как люди переделывают природу на свой лад, так же они и колорит создают сами. Да, я знаю, что слово «колорит» означает несколько иное понятие, но я не могу сейчас подыскать более точного слова. Так вот, приехали сюда вот эти малолетние граждане и создают здесь, на этой земле, на краю света, советский колорит.

Что можно возразить на это?

— Вы из Москвы?

Да, он из Москвы. Боже мой, как уговаривали его знакомые не ехать зимой на далекий, на мрачный Сахалин. Дочь — она у него на последнем курсе медицинского института, — так она ему два дня подряд вслух читала Чехова и Дорошевича! Да, совершенно верно, о Сахалине. Он до сих пор помнит наизусть приведенную там пословицу каторжан… как она… вот: «Кругом вода, а в середине беда». Дочь говорит: «Не смей и думать о такой страшной поездке, куда тебе, в твои годы! Вот я, действительно, окончу институт, сама выпрошу направление на Сахалин, если на то пошло!» — «А я разведку сделаю». Она: «Сиди да помалкивай!» А он, ни слова не говоря, прошел по инстанциям, заручился путевочкой — и был таков! Каково?

Он добродушно рассмеялся, довольный, что так ловко обвел вокруг пальца дочь и добросердых знакомых, и мы снова взялись за лопаты.

Из дома вышла японка с топором и с корзиной крупных кусков каменного угля. Она была в ватных штанах, перехваченных веревочкой у щиколоток, в галошах, легкой куртке и с непокрытой головой. За спиною у нее сидел повязанный чем-то вроде шали малыш, — голова его тоже была не покрыта, — и с живостью осматривался по сторонам. Мать принялась разбивать обухом куски угля, и голова ребенка моталась в такт ее движениям.

После того как мы кончили очистку участка возле гостиницы и вымыли руки, я не удержался, чтобы не зайти к администратору.

Пол его комнаты был устлан толстыми соломенными циновками. Сам он сидел посреди комнаты, поджав под себя ноги в нитяных носках. Перед ним стоял низенький, словно детсадовский столик. На черном лакированном подносе были расставлены крохотные тарелочки — не менее десятка — с порциями различных яств: кусками рыбы, какой-то зелени, какого-то студенистого вещества… Женщина, прислуживая, стояла сбоку стола