Судно стояло, и потому было непривычно тихо, словно на земле. Слышно было только, как снаружи чуть хлопала о борта малая зыбь.

— И не везет и не везет, — рассказывал один из рыбаков в темноте кубрика, и старшина по голосу узнал Петюнина. — Такой уж я невезучий на свет уродился…

— Ну, это известное дело, — ободряюще поддакнул ему насмешливый голос.

Рыбаки «травили баланду». В каждой уважающей себя команде есть свой собственный весельчак и балагур, которого будто не совсем уважают, но которого тем не менее все любят и многое ему прощают. Таким человеком на «Весте» и был Петюнин.

— И в чем же тебе не везет, сердешный? — спросил другой, и чувствовалось, что человек этот уже созрел для смеха: слово-другое — и он прыснет, закатится, отвалится к стенке и долго будет хохотать, притопывая ногой.

Петюнин затянулся папиросой. Красный огонек осветил полные улыбающиеся губы и ниточку южных усиков.

— Во всем! — решительно заявил Петюнин не своим от густого дыма голосом. — С самого детства. Ну так-таки с самого детства. А шо? У меня братишка — так мы с ним в годы счастливого детства в чет-нечет играли. И шо бы вы думали? Всегда ему проигрывал!

— Может, он жульничал? — подтрунивая, спросил кто-то.

— Так ведь брат родный! — убежденно возразил Петюнин. — А в школе, бывало, как спросят, — так в самый раз то, чего не знаю.

— А знал-то много?

По темному кубрику пронесся легкий задиристый смешок. Петюнин не обратил на него внимания. Будто вскользь бросил:

— Знал не менее твово, поцелуй брата моево… А шо? Стянешь, бывало, арбуз на базаре — обязательно недозрелый. Яблочко у доброй тетечки взаймы возьмешь с прилавка — червивое. На толкучке был такой случай: за добрые штаны в полоску сунули мне две пятерки, а остальные, в середке, бумага. В лотерею — ну хоть бы раз «Москвича» выиграть, — так нет же! С девчонкой познакомился, хорошая была дивчина, Галей звали, ходить с ней стал туда-сюда, мороженым кормить, а она за другого взяла да вышла…

— Плохо завлекал, Петюнин!

— Меня в этом деле не учи, завлекал как надо, по всем правилам уличного движения. Только что к ручке ее белой не прикладывался. Духи «Манон» купил ей, пропади они пропадом! А шо?.. Да чего там за примерами далеко ходить? Как я сюда по своей вербовке добирался? Сплошное невезение! Свинцовые тучи на черном небе! А все началось прямо-таки с билетов. Специально размахнулся на плацкартное место, путь неближний, вложил в это дело капитал немалый — и отбываю на край земли. И шо, вы думаете, мы видим? Конечно, место оказалось боковое! Ладно, день еду на своем боковом, скучаю, два еду. На третий решаю побриться, глядь — бритву впопыхах дома оставил, на окне. Ладно, выхожу на станции, сажусь в шикарное парикмахерское кресло с мягкими подлокотниками. И шо бы вы себе представляли? Пока мастер бритву на меня правил да мне щеки пышным мылом обрабатывал, поезд мой — гу-гу! — с пламенным приветом! Делать нечего, иду к начальнику станции. Начальник дает телеграмму вдогонку поезду, чтобы вещи мои из вагона сняли. А шо? Сняли. А чайник таки оставили. Он у меня на другой полке стоял. Хороший такой чайник, литой, тяжелый, вместо утюга им при случае пользовался. До сих пор по нем рыдаю… И вот торчу я на той задрипанной станции и ровно сутки ноль-ноль жду подходящего мне поезда. И наконец с фасоном прикатил на берег. А в порту мне администрация заявляет: только-только пароход «Александр Невский» отчалил. То есть, не отстань я от поезда, не проторчи эти лишние сутки на станции, с тем же пароходом и ушел бы в наши благословенные края. А то пришлось еще неделю сидеть в порту, ждать и посвистывать. Ну и загорал на кипяточке…

Теперь смеялись все. Смеялись, позабыв на время о своих неудачах и пустом трюме. Даже старшина позволил себе ухмыльнуться в темноте. И уж кто-то другой торопился опередить товарищей и умоляюще требовал внимания:

— А вот со мной был интересный случай…

Когда сейнер двинулся вновь, на море лежала тяжелая ночь. Холодно поблескивали, не отражаясь в воде, мелкие бледные звездочки. Ощутимо струился зыбкий ветерок. Он был холодный и тоже темный, как все вокруг. Так казалось старшине Калмыкову. Быть может, это потому, что на суше ветер пахнет землей, травами и жильем. А здесь ветер нес запахи рыбы, йода и холода.

Старшина стоял на командирском мостике, застегнув на все пуговицы свой ватник. Только руки его не мерзли. Они привыкли ко всему. Эти руки ничего не боялись — ни работы, ни жары, ни холода, — твердые, заскорузлые, с заусеницами на ногтях, мозолистые и потрескавшиеся, изъеденные соленой водой, продутые всеми ветрами суши и моря.

Справа по борту едва различимо во мгле угадывались сопки далекого берега с кучкой огоньков какого-то рыбачьего поселка. А еще дальше, на мысу, в невозможной тьме, вспыхивала и угасала звездочка маяка. Теперь, ночью, море было маслянистое, тяжелое, как деготь, не имеющее конца-края. Небо было темное, море — еще темнее, корабль — совсем черный. Где небо соприкасалось с морем, угадать было невозможно. Корабль шел без единого огонька, только красной и зеленой искорками мерцали его сигнальные лампочки.

Волны, шурша и всплескиваясь, расходились от форштевня двумя расширяющимися полосами, и в них, от удара ли, а может просто от движения, вспыхивали и сразу же меркли голубые и зеленые огоньки, создавая под водой таинственный полусвет…

Но огоньки вовсе не были таинственными. Это фосфоресцировали микроскопические рачки-черноглазки с мудреным иностранным названием «эуфаузида». Для старшины Калмыкова они были интересны только по одной причине: там, где рачки, должна пастись сельдь.

И старшина сейчас думал не об этой ночной иллюминации, не о красоте подводной, а только о сельди, о добыче и о том, как ее, эту добычу, взять.

Время от времени он поворачивал штурвал, заставлял «Вест» двигаться то в одну сторону, то в другую.

Все так же добросовестно мигал на берегу маяк, выныривая то с одного борта, то с другого. Все так же плотно облепляла судно темнота. Ровно рокотал мотор. Ритмично, словно живое, подрагивало судно. И только когда оно меняло курс и заходило с подветренной стороны, на командирский пост долетал вперемежку с запахом моря резкий запах отработанного мазута. В такие минуты старшина вспоминал о тракторах и о земле — о хорошей земле, где все надежно, устойчиво и прочно.

Протекло много, очень много медленного времени, прежде чем из черной, густой поверхности моря где-то впереди смутно возникло неопределенное пространство, более светлое, чем все остальное… Оно даже