не виднелось, оно скорее угадывалось. По мере движения судна пятно все приближалось, делалось ярче, увеличивалось, становилось светлее. Казалось, в море вылили молоко, и оно окрасило воду в белесый цвет.

— Вижу косяк! — прокричал в переговорную трубку старшина. — Ход полный!

Гул мотора усилился, судно задрожало сильнее и чаще. Сейнер вторгся своим черным телом в смутный край молочной воды и начал огибать светлое пятно. В темноте казалось, что это не судно идет по кругу, а движется в обход судна далекий, мигающий на мысу маяк.

Все это время пятно виднелось на правом борту сейнера. Но вдруг слева старшина разглядел еще одно молочное пятно. Другой косяк. Колесо штурвала под руками старшины приостановилось, повернулось в другую сторону, и судно пошло по прямой. Надо было соединить два маленьких косяка в один большой.

Сейнер описал широкую окружность, в середине которой шли два светящихся косяка, сделал второй круг, третий… С каждым заходом окружность становилась все меньше, сжимая косяки. Всякий раз, когда «Вест» задевал край молочной воды, в ней пуще прежнего вспыхивали отблески, словно там, в белой мути, поворачивались огромные зеркала.

— Приготовить шлюпку! — приказал старшина.

На корме затопали, что-то загремело, заскрипели блоки, на воду шлепнулась темная лодка.

Судно все кружило и кружило. Косяки сближались. Сейнер весь содрогался — мотор работал на предельных оборотах. Волны разлетались стеклянной пленкой, и в них ярче и обильнее прежнего вспыхивали искорки.

Косяки соприкоснулись и слились воедино. В тот же миг старшина выкрикнул команду, шлюпка за кормой оторвалась от тела сейнера, закачалась на волнах и через мгновение исчезла в темноте. О том, где она находилась, можно было лишь догадаться по следу погружающегося в воду невода: сейнер огибал косяк, и за кормой поплавки отчеркивали светящуюся дугу. Дуга связывала шлюпку с «Вестом». С внутренней стороны дуги море было белое, а с внешней — черное. Круг замыкался. Тот, другой, конец невода со шлюпкой, что была в море, теперь приближался — это прямо на него шел сейнер. И когда они совсем почти соприкоснулись, старшина крикнул:

— Стоп!

Мотор смолк. Стало удивительно тихо. Двигаясь по инерции, сейнер бесшумно приблизился к шлюпке и замкнул круг.

— Задний ход, малый!

Сейнер на минутку еще раз содрогнулся и вновь стих. На палубе раздался громкий топот, рыбаки побежали с баграми к носовой части судна, послышались отрывистые голоса, грохот лебедки, железный скрип блоков…

На черной воде лежал светлый круг. Края круга сверкали — рыбы там было больше, чем в середине, она стремилась вырваться, разлететься по сторонам, уйти вглубь, подальше от опасности!

Чтобы добыча не ушла, надо было скорее соединить концы невода, а нижнюю его часть выбрать на борт. Тогда рыба оказалась бы в закрытом мешке, в «кошельке».

Скользя руками по железным холодным прутьям поручней, старшина, дробно стуча каблуками, спустился по трапу на палубу. Из рубки вынесли на шнуре электрическую лампочку, включили, и сразу палуба ярко и резко осветилась, заходили, зашевелились густые тени. Сильнее прежнего загрохотала лебедка, из-за кромки борта потянулись канаты. По дощатой палубе потекли струйки воды. Резко запахло морем. Белесая вода в кошеле заволновалась пуще прежнего… Внезапно грохот лебедки захлебнулся и оборвался. Канаты натянулись, грозя лопнуть.

— Заело! — прокричал старшина и выругался.

Он загрохотал железками сапог вдоль борта, всматриваясь вниз, в темноту. С кормы он снова крикнул, будто знал, что все это непременно должно было случиться:

— Так и есть! — И отрывисто, сквозь зубы: — Зацепило… за винт… Свет сюда!

Ему сунули в руку яркую звездочку лампочки на черном гибком шнуре. Он глубоко перегнулся за борт и сунул колючую звездочку в темную пустоту, туда, где терялся в морской бездне и зеленой невообразимости конец невода.

Выпрямился, твердыми заскорузлыми пальцами зачем-то крутанул лампочку. Вновь стало темно — темней прежнего. Опомнился — и лампочка снова засверкала.

Старшина — хрипло:

— Шлюпку!

Кто-то причитающе:

— Уйдет… уйдет рыба…

Кто-то в ответ, шипя:

— Заткнис-с-сь!

Еще кто-то:

— Глубиной уйдет…

— Заткнись!

В борт мягко ткнулась шлюпка.

Старшина — без размышлений:

— Петюнин — давай!

Петюнин по-кошачьи мягко спрыгнул на дно лодки.

Старшина:

— К винту подводи. Багор — держи. Отцепляй.

Петюнин — отрывисто:

— Не… не надо багор. Долго. А шо?

Он прерывисто вздохнул, сдернул свою знаменитую кепчонку, шлепнул ее в днище лодки, потом, балансируя то на одной ноге, то на другой, скинул резиновые сапоги, сорвал с плеч ватную курточку и перевалился за борт. При свете лампочки было видно, как он, по-лягушечьи дрыгая ногами, скользнул среди прыснувших в разные стороны рыб, приблизился к винту, набрал воздуху, взметнул руками и погрузился с головой в черно-зеленую ледяную воду.

Вода в том месте, где нырнул Петюнин, чуть колыхалась. Изредка на поверхность всплывали пузыри.

Было тихо. Только изредка со звоном опадали на палубу с мокрых канатов крупные капли.

Прошла, казалось, целая вечность. Наконец в зеленой лучистой бездне показалась смутная фигура человека, а затем над поверхностью воды — голова. Петюнин шумно отфыркнулся и, лязгая зубами от холода, отрывисто выкрикнул:

— Давай!

Лебедка загремела. Потянулись канаты.

Петюнин, кряхтя, выбрался на палубу. Под ним сразу же расплылась темная лужа.

Но прежде чем убежать в кубрик и переодеться в сухое, он таки не удержался подмигнуть старшине:

— На чаишко с вашей милости… а шо?

Старшина грубовато подтолкнул его и сказал совсем не хмурым голосом:

— Иди, иди… На чаишко… Налей из аптечки. Там, в желтой бутылке…

И вдогонку:

— Да смотри не перепутай! Отвечай потом за тебя!

Из-за сопок поднималось солнце.

Старшина Калмыков стоял на мостике и наблюдал, как на корме рыбаки укладывали мокрый невод. Посреди палубы шевелилась груда серебристой сельди. Вся она не смогла уместиться в трюме.

Звонко и разноголосо хлюпала о борта легкая зыбь. Море было покрыто яркими сверкающими бликами. Утром оно казалось легким и прозрачным.

И старшине почему-то подумалось: какое оно, море, все время разное и какое оно все-таки красивое…

Старшина посмотрел на рыбу, потом, прищурясь, на рябое веселое море, перевел взгляд на перекладину у входа в кубрик. Глянул на свои широкие твердые ладони и невольно усмехнулся:

— А шо?

Кандидатская карточка

И вот он стоит перед ними, а они решают его судьбу. Он только что с работы. На нем ватный неуклюжий костюм, большие валенки, серый шерстяной свитер, воротник которого выглядывает из-под куртки, не застегнутой на верхние пуговицы. Большие кисти рук со следами въевшейся копоти теребят пестрый шарфик. Ушанка и меховые рукавицы валяются на стуле. Как и у всех, кто целый день работает на улице в шапке, волосы его слиплись плотными полосками. Но сам он чисто выбрит.