Увидев меня, японец проворно вскочил. Спина согнулась, на лице возникла улыбка.

— Добру ден… добру ден…

Чтобы что-то сказать, я начал:

— Я вернусь в семь… в семь часов, понимай? (Я уже начал привыкать к подобным объяснениям.) Прошу к этому времени натопить печку. Печку… топи-топи, понимай? В семь часов, — я показал цифру на часах, — понимай?

— Хорсо, хорсо…

Скрипки в его комнате не было.

Кланяясь, он проводил меня до двери.

Я пошел туда, где сегодня был почти весь город, — на очистку шоссе. Улицы были уже расчищены. По ним тянулись пешеходы, пробирались газики. Шоссе просматривалось до самых сопок. По всей его длине чернели фигурки людей и силуэты машин. Около склона, там, где дорога начинала взбираться вверх, неподвижной лентой змеилась автоколонна.

Я долго шел, увязая в снегу, прежде чем достиг головы колонны. Я проходил вдоль сплошной ленты занятых своим делом людей, — задорно перекликающихся, грозящихся перегнать… Откапывали колеса автомобилей, сбрасывали снег с кабин, подножек, брезента. Сверкали на солнце лопаты, взлетали веера сыпучего снега, взметалась сверкающая пыль. Мощный бульдозер и три снегоочистительные машины добрались до хвоста колонны и двинулись дальше, вверх по сопке.

Шоферы суетились возле своих машин, прогревали моторы. Наконец передняя машина скрипнула тормозами, вздрогнула; колеса, буксуя, выбросили назад комья снега. С обеих сторон машину облепили галдящие добровольцы, поднатужились, поднажали, комья снега из-под колес полетели гуще, машина взревела и сдвинулась с места. Шофер медленно вел ее на первой скорости, она двигалась осторожно, словно ощупывая впереди себя путь.

Позади машины с лопатой на плече шла разрумянившаяся девушка в ярко-красном шарфе и лыжном костюме. Она то заглядывала под задний скат грузовика, то выпрямлялась и ликовала:

— Пошла! Пошла! Пошла!

8

Девушку эту я увидел еще раз вечером того же дня на концерте художественной самодеятельности. Она была такая же цветущая, румяная и самозабвенно танцевала вальс с блистательным юным моряком. Само собою разумеется, она была в длинном, почти бальном, черном платье и крохотных лаковых туфельках.

Это был обыкновенный клубный вечер. Сначала, как положено, танцы. В фойе на возвышении уселся баянист, с выпущенным по всем правилам чубом, и небрежно, зная себе цену, пробежал пальцами по клавишам. Он подряд играл фокстроты, и полечки, и танго, и снова фокстроты, а на лице его было напускное выражение полнейшего равнодушия ко всему на свете.

Я посиживаю в сторонке, в самом углу.

Все то, что происходит, — так знакомо и так понятно!

Когда-то здесь, в этом помещении, у японцев было тоже что-то вроде клуба или как там у них называется. Еще кое-где на стенах из-под наших плакатов и лозунгов проглядывают замысловатые иероглифы. И в этом маленьком зальчике, где сейчас царствует этакий раскидистый баянист, тоже когда-то, разумеется, гремело веселье — неведомое мне иностранное веселье. Я даже мысленно не мог нарисовать себе — какое оно было у них, у этих не знакомых мне людей, японское веселье. В самом деле, какое оно?

Я так мало знал о них.

Я совсем не знал их.

Это я понял сейчас со всей отчетливостью. Ведь вот даже в иероглифах не могу разобраться. Что же говорить в таком случае о человеке.

Почему же, подумалось мне, мы так нетерпимы к незнакомым нравам и незнакомым обычаям? Быть может, только потому, что не знаем и не понимаем их? А если бы знали и понимали — как много трудного, горького и опасного ушло бы из нашей жизни!

Как же в таком случае мог я судить да рядить о том, чего не знаю? Какое такое имел я на это право?

Быть может, думал я, это придет ко мне потом, постепенно, вместе со знанием и пониманием? И не право — возможность… Кто знает, кто знает!

Потом начался концерт. Публика, переговариваясь и покашливая, терпеливо смотрела, как колеблется ситцевый занавес, за которым слышался грохот чего-то тяжелого, передвигаемого с места на место, раздавался топот, звучали приглушенные невнятные голоса. Наконец публика принялась хлопать в ладоши, напоминая артистам, что надо и совесть знать. Занавес затрепетал еще сильнее. Трижды мигнули лампы. Представление началось.

Это было милое, несколько наивное и незатейливое зрелище. Но зрители знали своих исполнителей и встречали их с признательностью. И, разумеется, аплодировали весело и щедро.

И вот конферансье торжественно возвестил:

— В заключение нашего концерта… согласился выступить… известный московский артист…

Хлынули аплодисменты. Я ничуть не удивился: на сцену вышел тот, с кем утром мне довелось говорить около гостиницы, тот, которого так настойчиво не отпускала дочь на далекий Сахалин. Приложив к плечу скрипку, он любовно, чуть прищурясь, оглядел зал, наклонился к пианисту, что-то шепнул ему и легонько прошелся по струнам. Кивнул, выпрямился, тряхнул седой головой.

И скрипка запела…

Он действительно был большим мастером.

Подкова счастья

Сейнер «Вест» уходил в море.

Покачиваясь, уплывал назад берег. Женщины на берегу разматывали мокрые сети, выколачивали из них палками сельдевую икру и о чем-то громко судачили. Около будки с рыбонасосом, запустившим рубчатый хобот-шланг в зыбкую воду, толпились неуклюжие с виду люди в брезентовых спецовках. Они стояли в неповоротливом кунгасе, перехватывали кромку сети и подгоняли под жаркое жерло шланга морскую гущу, в которой кишмя кишела живая сельдь. От их движений мягкими осколками разбегались по воде сверкающие блики.

Все это уплывало, удалялось…

Удалялась и маленькая девчушка, стоявшая на бровке бетонного пирса. Она во весь белозубый рот улыбалась и махала рукой вслед удаляющемуся сейнеру. На ее покрасневшей от морской воды и студеного ветра руке поблескивала на солнце рыбья чешуя. И непонятно было, от чего девчонке весело: от солнца ли, от вешнего ветерка, или просто от своей юности… Сложив ладони рупором, девчонка крикнула, и ветер донес:

— …удачи вам… счастья…

— Пичужка, — добродушно пробурчал старшина Калмыков. — Счастья, вишь ли, начирикивает…

Стоял он на командирском мостике в своей старенькой телогрейке и кирзовых сапогах с железными подковками, больше похожий на комбайнера, чем на моряка, крепко сжимая ладонями рукоятки штурвала, и старательно вел свой маленький «Вест» по заданному курсу.

Уплывал, удалялся и рыбачий городок. Он ступеньками прилепился к подножию сопок. Поверх темных крыш засольных цехов громоздились, будто одна на другой, шиферные крыши жилых домиков. А поверх сопок и крыш неправдоподобной голубизной красовалось небо — легкое, чистое, невесомое, — совсем картинное небо, без единого облачка.

Все это уплывало.

Следуя направлению бетонной стенки ковша, прикрывающего берег от морских волн и прибоя, сейнер «Вест» миновал чернеющие камни отмели, повернул и вышел в открытое море.

— Пичуга… малышка, — повторил старшина еще раз про