его самоосознания, пытаясь раскрошить её, размазать, подчинить единому, чужеродному ритму.

Боль была не физической, ментальные травмы были куда глубже…

Флешбек схлынул так же внезапно, как накатил. На губах Марка выступила солёная капля пота. Раздражение внутри погасло, смытое ледяной волной этого воспоминания. Он снова чувствовал на своей коже тот холод, слышал тот тихий, настойчивый гул в голове.

«Это первобытное преклонение, — пронеслось в его голове с кристальной, почти спокойной ясностью, — очень малая плата. За то, что эти руки вытащили меня из того кресла. За то, что этот взгляд видит не образец, а инструмент. За тишину, в которой я могу оставаться собой.»

Он оставался в поклоне, дыша ровно, ожидая.

Сверху раздался звук, негромкое поскрёбывание когтя по хитину. Разрешение.

Марк поднял голову и встал, движения плавные, без тени прежнего внутреннего протеста. Он вынул из-под пончо термостабилизированный мешочек и, сделав два шага вперёд, протянул его к помосту, держа на раскрытых ладонях - жест дарения, а не передачи.

— Двойная партия, — сказал он тихо, на языке, который Шас’Так понимал лучше. — Концентрация стабилизатора - на максимуме. Хватит на рывок.

Один из стоящих рядом отщепенцев, крупный Ксин-таррец с шрамом поперёк горловых щелей, молча принял мешочек и поставил его рядом с сидящим.

Шас’Так не взглянул на него. Его тяжёлый, неподвижный взгляд всё ещё был прикован к Марку. Он изучал его. Видел тени под глазами, мельчайшую дрожь в руках, слишком бледную кожу. Видел цену, которую заплатил «аптекарь» за эти пилюли и за дорогу сюда.

— Какие дальнейшие планы, — произнёс Марк, выдерживая этот взгляд. Его голос был ровным. — Что дальше? Когда «рывок»?

Шас’Так медленно, как будто с огромным весом, поднял одну руку. Не для ответа. Он сделал резкий жест двумя когтями - вниз, к земле, а затем к груди. Приказ, не терпящий обсуждения. Место. Сон. Сейчас.

Затем его губы, тонкие и жёсткие, едва дрогнули, формируя гортанное, но чёткое слово на том же языке:

— Искатель. Отдыхай. Твои глаза видят слишком много пустоты. Завтра они должны видеть путь.

Могло показаться, что это дружеский жест, забота. Вот только это был расчёт. Поломанный инструмент бесполезен. Марк кивнул, коротко, по-солдатски. Вопросов больше не было.

Один из младших отщепенцев жестом указал ему на свободную койку в углу, относительно удалённую от основных рядов. Марк направился туда, чувствуя, как свинцовая усталость, сдерживаемая адреналином и волей, начинает накрывать его с головой.

Койка скрипнула под его весом, пахнула пылью, старым антисептиком и чужим потом. Марк сбросил с себя потрёпанное пончо, оставив только лёгкую, пропитанную защитными составами нижнюю одежду. Он не раздевался. Просто скинул ботинки, поставив их аккуратно рядом, чтобы в темноте нащупать ногами.

Он лёг на спину, уставившись в потолок. Там, в тенях меж несущими балками, копошились какие-то мелкие биомеханизмы-симбионты городa-древа, их крошечные глазки отсвечивали зелёным. Гул базара снаружи не доносился сквозь толстые стены, и тишина бараков становилась почти звенящей. В ней отчётливо слышался каждый стон, каждый скрип пружин, каждый шорох. Но Марк не слышал их. Его сознание, отцепившись от реальности, уже выполняло единственный, самый важный ритуал.

Мысленный приказ. Интерфейс гильдии «Таверна "У Чифа"» всплыл перед внутренним взором, холодное сияние системных строк в кромешной тьме его закрытых век.

> МАСТЕР: Марк (Вне зоны действия). Ур. 9.

> УЧАСТНИКИ:

Светлана Слуцкая. Ур. 9. Статус: Активен. Здоровье: 93%...

Марк замер. Моргнул внутренним взглядом. Перечитал.

> 93%.

Он привык видеть цифру 94%. Она держалась стабильно неделями, становясь фоновым шумом, слабым, но постоянным сигналом: «жива, работает, держится». Теперь она упала. Всего на один процент. Ничтожная величина в системной механике. Царапина. Лёгкая простуда.

Но в его мире, мире, где не было случайностей, где каждый процент здоровья отслеживался как заряд в оружии, это было событием. Красной лампочкой. Сбоем в идеальной, выстраданной схеме выживания его людей.

Видимо, это болезнь...

Мысль пришла холодная, аналитическая, выдавленная из себя стараниями его воли. Логичное объяснение. На Земле осень. Или весна. Могли заразиться чем-то в какой-нибудь сырой аномалии. Костян, дурак, наверняка опять полез вперёд батьки в пекло, а Света его прикрывала, простудилась в болотах на Власихинской... Он видел это, как наяву: её бледное, упрямое лицо, сжатые губы, пока она отстреливается, а рыжий кретин с дымящейся перчаткой пытается отбиться от тварей.

А я тут. И ничем не могу помочь.

Беспомощность. Абсолютная, всепоглощающая. Он мог превратить труп врага в оружие, способное потрясти основы техномагической империи. Мог облегчить агонию десятков сломленных разумов. Но он не мог передать через бездну реальностей простой пакетик тёплого чая или баночку мёда. Не мог пощупать лоб, не мог порычать на Костю, чтобы тот берег сестру. Не мог просто быть там.

Его рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Боль была приятно конкретной, привязывающей к телу, к этой койке, к этому проклятому месту. Он сосредоточился на ней, вытесняя накатывающую волну тоски, которая грозила превратиться в нечто большее. Панику, ярость, отчаяние.

Он заставил себя сделать медленный, глубокий вдох. Потом выдох. Ещё раз. Сознание, измотанное переходами, боем, готовкой и этим внезапным открытием, начало сползать в тёмную, вязкую муть. Силы, державшие его на плаву, иссякли. Веки стали свинцовыми.

Тишина бараков растворилась. Её сменил хаос.

***

Сон был не сном, а памятью, вывернутой наизнанку. Он не видел картинок - он ощущал их кожей, лёгкими, инстинктами.

Глухой, сдавленные бумфвзрыва, от которого дрожала сталь под ногами и сыпалась с потолка органо-керамическая крошка. Оглушительная сирена тревоги, режущая даже через звон в ушах. Крики. Голоса ужаса, боли, ярости, сливающиеся в один жуткий хор. И он сам, дезориентированный, в тонкой тюремной робе, босыми ногами на ледяном полу, в облаках едкого дыма. Он не понимал, что происходит. Атака на тюрьму? Пожар? Бунт? Его инстинкт кричал:спрячься, но некуда было деться от грохота и этой всепроникающей паники.

И тут - сильные руки. Не человеческие - трёхпалые, с шершавой, как наждак, кожей. Они схватили его за плечи сзади, не церемонясь, и потащили, почти поволокли по коридору. Он попытался вырваться, но тщетно. Хватка была железной. Сквозь пелену дыма он увидел его.*

Шас’Так. Словно воин, вышедший из древней легенды. Его броня была исчерчена свежими сколами и подтёками чужой, флуоресцирующей крови. В руках он держал Длинный одноручный клинок из тёмного, почти чёрного металла, край которого светился тусклым, опасным голубоватым заревом. «Клинок Разрубателя Связи», как позже узнал Марк. Оружие, способное резать не только плоть, но и ментальные нити.

И он